К концу встречи я почти расслабилась. Почти поверила, что нашла пристанище. Максим Игоревич улыбнулся, откинувшись на спинку стула.
— Что ж, Елизавета, впечатления взаимные. Команде нужен такой вот железный менеджер в юбке. Готовы к трудностям?
Я уже собиралась ответить «Готова», и слова застряли у меня в горле, когда дверь в зал тихо открылась. Максим, не замечая моего внезапного оцепенения, обернулся на скрип и лицо его озарилось широкой улыбкой.
— А, идеальное совпадение! — воскликнул он. — Вот и наш новобранец подоспел. Боролись за него, как львы. Только вчера контракт подписал. Заходи, знакомься с нашим новым мозговым центром!
Я медленно, будто в тягучем кошмаре, повернула голову к источнику света из коридора.
В проёме стоял он.
Но это был не тот Артём, которого я помнила. Не самоуверенный полубог в мятом тренировочном трико. Передо мной был мужчина в идеально сидящем тёмно-сером костюме, под который была заправлена простая белая рубашка. Никакой броской бижутерии, только дорогие, но строгие часы на запястье. Его фигура, всегда мощная, теперь казалась собранной, подтянутой, лишённой прежней расслабленной грации хищника. Даже волосы, те самые, что раньше он небрежно откидывал со лба, были коротко и безупречно подстрижены.
И его лицо… Оно было тем же — те же резкие скулы, тот же упрямый подбородок. Но выражение… Оно было неузнаваемым. Ни тени привычной наглой усмешки. Всё напряжение мира, казалось, сосредоточилось в его глазах. Они, серые и холодные как зимнее море, были теперь полны бури. Но это была буря не нападения, а обороны. В них читался шок, равный моему, и какая-то животная, неотёсанная надежда. Он смотрел на меня, словно видел призрак, и в то же время — единственное реальное спасение.
— Артём Петров, — голос Максима звучал для меня как из-под воды. — Наш новый диагональный. Надеемся, станет нашим секретным оружием. Артём, это Елизавета Вайс. Кажется, вы из одного клуба? Бывшие коллеги?
Артём не ответил. Он сделал шаг внутрь зала, и свет упал на него полностью, выхватывая бледность его кожи, легкую тень под глазами. Он не сводил с меня взгляда, и в этом взгляде было столько несказанного, что у меня перехватило дыхание. Он словно говорил: «Прости». «Я нашёл тебя». «Не уходи». И самое страшное — «Я другой».
Он сглотнул, и его кадык резко качнулся. Губы, которые я помнила мягкими и насмешливыми, были теперь тонко сжаты.
— Мы знакомы, — наконец выдавил он. Голос, всегда такой бархатный и уверенный, был хриплым, сбивчивым. Он не пытался улыбнуться. Он просто стоял, принимая мой взгляд, как приговор. — Привет, Лиза.
Тишина в зале стала звонкой. Даже привыкшие ко всему игроки почувствовали ледяную волну, исходящую от нас двоих. Максим нахмурился, его взгляд метнулся от моего окаменевшего лица к напряженной фигуре Артёма.
Я ощутила, как подкашиваются ноги. Месяцы кропотливого строительства новой жизни рассыпались в один миг, как карточный домик под порывом ветра. Все старания забыть, все залеченные раны — разом разошлись, обнажив сырую, ноющую плоть. Он был здесь. Не в прошлом. Здесь, в моём настоящем, в моём возможном будущем. И он пришёл сюда не случайно. По его лицу, по этой новой, чужой серьезности в нём, я с ужасом понимала — это был расчет. Стратегия.
Внутри всё кричало. Инстинкт самосохранения требовал развернуться и бежать. Гордость кричала, чтобы я плюнула ему в лицо. Но я не могла пошевелиться. Я была прикована к месту этим взглядом, в котором не было ни капли прежнего торжества. Была только бездонная, пугающая уязвимость. И от этого становилось ещё страшнее. Потому что я не знала, чему верить. Циничным словам, подслушанным тогда? Или немой мольбе в его глазах сейчас?
Я машинально обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь, которая начиналась где-то глубоко внутри и грозила вырваться наружу. Моя новая, хрупкая безопасность была взломана. Игра, которую я считала законченной с моим бегством, не просто продолжалась. Она началась заново, с новой доски и с совершенно неизвестными, куда более опасными правилами. И противник стоял прямо передо мной, глядя в глаза, уже не скрывая, что игра идёт не на победу, а на что-то гораздо большее.
Глава 14
Тишина в зале была оглушительной. Все эти великолепные спортсмены, эти олимпийцы, замерли, как школьники, застигнутые скандалом на уроке. Я видела их замешательство, видела озадаченный взгляд Максима Игоревича, но всё это было где-то далеко, за толстым слоем тумана ярости и боли, что поднялся во мне.
— Ты, — мой голос прозвучал низко, срываясь на хрип. Я сделала шаг к нему, и он отступил на полшага, но не отвел глаз. — Ты опять! Опять решил поиграть?! Снова решил всё испортить?! Неужели тебе мало было?! Надоела я тебе, так отпусти! Зачем это снова?!
Каждая фраза била, как молоток, отдаваясь болью в моей собственной груди. Слезы, которых не было все эти месяцы, подступили комом к горлу, делая голос влажным и неуправляемым.
Артём слушал, и поначалу в его глазах читалось только шоковое недоумение. А потом оно сменилось чем-то тёмным, почти яростным. Он резко шагнул вперёд, сократив дистанцию, и его руки схватили меня за плечи. Не больно, но так, чтобы я не могла вырваться.
— Я решил поиграть? — его голос гремел под сводами зала, эхом отражаясь от стен. — Я?! Это ты, Лиза! Это ты взяла и исчезла! Стерлась, как будто тебя и не было! Ни слова! Ни звонка! Я с ума сходил, я… — Он замолчал, сжав челюсти, будто силясь сдержать поток слов. Его пальцы слегка дрожали на моих плечах. — Ты думаешь, я просто так пришёл сюда? Ты думаешь, это случайность?
— Случайность?! — я закричала, пытаясь вырваться, но его хватка была стальной. — Я всё слышала, Артём! Всё! В кабинете твоего отца! Я тогда очень хорошо всё слышала!
Я выпалила это, и в глазах у него что-то надломилось. Онемение, сменяющееся осознанием. Потом… потом он рассмеялся. Коротко, горько, без единой капли веселья. Этот звук заставил меня замолчать.
— Так вот в чём дело, — прошептал он, и его взгляд стал пронзительным. — Ты услышала… и даже толком не поинтересовалась про что я с ним вообще говорил. — Он снова покачал головой, и смех затих.
И прежде чем я успела что-то понять, что-то возразить, он наклонился и поймал мои губы своими. Это был не поцелуй нежности. Это был поцелуй отчаяния. Жесткий, властный, полный того самого сырого, неотёсанного чувства, что сквозило в его глазах. В нём была и злость, и боль, и безумная, отчаянная попытка донести то, что не получалось словами.