Я был уверен, что сейчас она растает. Каждая из них до этого момента в итоге таяла. Но…
Она резко выдохнула, и в ее глазах погасли последние искры замешательства. Осталась только холодная, ясная сталь. Руки, которые безвольно висели по бокам, поднялись и уперлись мне в грудь. И она оттолкнула. Не с испугом, а с наглядной силой. Я, не ожидая такого напора, сделал шаг назад.
— Артём, — голос ее прозвучал низко, отчетливо и ледяно. — Ты сегодня, видимо, очень устал на тренировке. Или перегрелся. Иди проспись. Вытряхни из головы этот дешевый сценарий. Завтра, если вспомнишь, как вести себя с коллегой по работе, мы обсудим твою экипировку.
Она выпрямилась, поправила платье, прошла мимо меня к двери, открыла ее. Яркий свет коридора ворвался в полумрак кабинета, выхватывая ее профиль — подбородок дерзко поднят, губы сжаты.
Дверь закрылась за ней с тихим, но однозначным щелчком. Я остался стоять посреди кабинета, в воздухе, где еще витал ее цветочный шлейф, смешанный теперь с моим собственным возбуждением и диким, неконтролируемым азартом.
По спине пробежала знакомая дрожь охотника, наткнувшегося не на испуганного зайца, а на гордую, ядовитую кошку. Глупая усмешка сползла с моего лица. Сердце колотилось не от злости, а от восторга.
Ошибся. Кардинально ошибся в ней. Она не игрушка. Она — соперник. Настоящий, с характером, со стальным стержнем внутри этой шелковой оболочки.
Игра началась. И впервые за долгие годы я не знал, чем она закончится. Но чертовски хотел это выяснить.
Глава 3
Дверь моего кабинета щёлкнула за спиной — чёткий, сухой звук, отсекающий всё, как нож. Он отгородил меня от того густого, плотного воздуха, пропитанного мужским возбуждением, дорогим парфюмом и дерзкой, непоколебимой уверенностью. Я прислонилась спиной к прохладной поверхности стены в пустом коридоре, давая ей впитать всю дрожь, сотрясавшую моё тело. Руки тряслись — не от страха, нет. От дикой, предательской волны, которая только что накрыла меня с головой, затопила разум и чувства, оставив после себя лишь оглушительный гул в ушах и хаотичный стук сердца.
Чертовски сексуальный.
Это определение теперь казалось детским, жалким, неспособным передать и сотой доли того, что было. Когда он приблизился, нарушая все мыслимые границы личного пространства, он физически заполнил собой всё. Весь воздух вокруг стал тяжёлым от его присутствия — от физической силы, исходившей от широких плеч, от жара тела, пробивавшегося сквозь тонкую ткань его рубашки. От запаха — свежего душа, дорогого мыла, чистой мужской кожи и чего-то ещё… дикого, первобытного, что заставляло ноздри вздрагивать, а живот сжиматься в странном спазме. Его взгляд — холодный, оценивающий, всевидящий — не просто рассматривал. Он сканировал, прожигал насквозь тонкий шёлк моего платья, обнажая кожу, оставляя на ней невидимые метки. А его ладонь… Боже, его ладонь, лёгшая на мою талию. Сквозь шелковистую ткань я чувствовала не просто тепло. Я ощущала каждый палец — их форму, их давление, их медленное, почти неуловимое движение. Как будто между нами не было никакой преграды. Как будто он касался самой меня, голой и беззащитной.
Я сглотнула ком, застрявший в горле, и плотно зажмурилась. В висках отчаянно стучала кровь, пульсируя в такт какому-то древнему, запретному ритму. Моё собственное тело кричало предательское, оглушительное «ДА», отзываясь мурашками на его близость, на низкий, нарочито ласковый голос, который вибрировал где-то глубоко внутри, ниже живота. Это было в тысячу, в миллион раз интенсивнее любого флирта, любой романтической игры из моей прошлой, размеренной и предсказуемой жизни. Это была не игра. Это было землетрясение.
И тогда, в самый последний момент, когда разум уже начал терять опору и погружаться в этот сладкий, пьянящий омут, перед внутренним взором всплыла картинка — чёткая, как фотография. Суровое, неподвижное лицо Владимира Сергеевича в день моего трудоустройства. Его плоские, широкие, как лопаты, пальцы методично отстукивали ритм по полированной столешнице. Голос был ровным, но в каждом слове чувствовалась сталь.
— Одно железное правило, Вайс. Никаких романов с игроками. Никаких. Ни намёков, ни шуток, ни взглядов. Это разъедает коллектив изнутри, как ржавчина. Убивает субординацию и дисциплину. Увижу малейший намёк – вылетишь с работы в тот же день. И он – тоже. Мне плевать на его статус, на его деньги, на его голы. Понятно?
Эти слова прозвучали в голове с леденящей ясностью, прорезая туман желания острейшим лезвием. «Вылетишь с работы. И он – тоже.» Это был не просто выговор. Это был бесповоротный приговор. Всему, чего я добилась. Моей новой, хрупкой карьере, на которую я положила годы учёбы, бессонные ночи, все свои амбиции. И его карьере тоже — которая, судя по всему, была для него всем смыслом, его кровью и плотью.
Я сделала глубокий, шумный вдох, наполняя лёгкие не им, а холодным воздухом кабинета, и резко выдохнула. Заставила мышцы рук напрячься не со страхом, а с леденящей, бескомпромиссной решимостью. Оттолкнула его. Не с испуганным взвизгом, а с тихим, но чётким давлением. Произнесла те самые, заготовленные, правильные слова. Развернулась и ушла, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину.
Но теперь, шагая по пустынным, залитым жёлтым светом фонарей вечерним улицам, я не чувствовала себя победительницей. Нет. Я чувствовала себя беглецом, покидающим поле боя, которое так и не стало своим. Прохладный осенний воздух, пахнущий дымом и опавшими листьями, не мог остудить тот странный, стыдный жар, что продолжал пульсировать прямо под кожей. Я помнила всё с болезненной чёткостью: каждый оттенок его низкого голоса, каждый проблеск в этих стальных глазах, каждый микрон расстояния, на которое он сократил дистанцию между нами.
«Такие как ты… красивые, умные, собранные… в глубине души мечтают, чтобы их прижали к стене и лишили этого контроля.»
И самое ужасное было в том, что в его словах была горькая, унизительная правда. Какая-то тёмная, дремавшая до поры часть моей души — часть, о существовании которой я даже не подозревала — отозвалась на это не возмущением, а ликующим, постыдным согласием.
Я зарылась лицом в поднятый воротник пальто, как будто грубая шерсть могла скрыть меня от самой себя, от собственных предательских мыслей. Длинные тени от фонарей тянулись за мной, как призраки.