Я замерла. В голове всё рухнуло. Щит, которым я от него отбивалась — правило, угроза карьере, — рассыпался в прах. Он был совершенно неуязвим. Неприкасаем.
— Ты… ты всё это время знал, — прошепелявила я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — И всё равно…
— И всё равно, — закончил он за меня, проводя кончиком пальца по моей раскалённой щеке. Я вздрогнула, но отстраниться было некуда. — Потому что это весело. Потому что ты самая красивая и самая строптивая игрушка, что попадала в эту клетку за долгое время. И потому что я знаю — ты хочешь этого не меньше моего. Ты же вся дрожишь рядом со мной.
Он был прав. Я дрожала. От ярости, от унижения, от осознания собственной беспомощности. И от того самого, животного, тёмного желания, которое он всколыхнул во мне с первого дня и которое теперь, лишённое всяких барьеров, хлынуло наружу.
— Я тебя ненавижу, — выдохнула я, и в словах не было ни капли убедительности.
— Отлично, — его губы снова растянулись в той самой, хищной усмешке. — Ненависть — отличное топливо. Куда лучше, чем равнодушие.
Он отступил на шаг, освобождая путь. Но не взглядом. Его взгляд по-прежнему держал меня в плену
— Играем дальше, Лиза. Я терпелив. У меня есть всё время в мире. Ты сдашься. Обязательно сдашься. И знаешь, в чём самая лучшая часть?
Он наклонился к самому уху, и его губы едва коснулись мочки, когда он произнёс последние слова, тихо, но абсолютно чётко:
— Ты сама попросишь меня об этом. И это будет самый сладкий мой трофей.
Он вышел, оставив меня одну в темноте офиса. Я медленно сползла по стене на пол, обхватив колени руками. В груди бушевала буря. Страх. Гнев. Бешеное, неконтролируемое влечение. И ледяное, щемящее предчувствие.
Он был прав. Абсолютно прав. Он победил уже сейчас, просто сорвав все мои защиты. Оставалось только ждать. Ждать того дня, когда моё собственное тело и измотанные нервы предадут меня. Когда я устану бегать. Когда желание пересилит гордость и страх.
Я сидела на холодном полу, в темноте чужого спортивного комплекса, и знала: он получит свой трофей. Потому что игра была неравной с самого начала. И сдача была лишь вопросом времени.
Глава 5
Кто же знал, что все решиться через каких-то пару недель, когда мы отправимся на очередные, в этот раз долгие, соревнования.
Поездка была адом. Адом в тишине и под холодным, безразличным наблюдением.
Артём словно выпал из моего мира. Он не подходил, не дразнил взглядом, не искал случайных столкновений. На тренировках он был сосредоточенным капитаном, на играх — холодной машиной для побед. И в свободное время… он исчезал.
Слухи ползли, как ядовитый плющ. От игроков помладше, от обслуживающего персонала отелей. «Капитан опять кого-то привёл», «Вчерашняя блондинка вышла от него в пять утра», «Видели, как в баре целовался с той рыжей журналисткой».
А потом я увидела сама. Случайно. Я возвращала забытый кем-то планшет в раздевалку после поздней тренировки. Дверь была приоткрыта, из-за неё доносились звуки. Не крики. Сдавленные, хриплые стоны женщины и низкий, знакомый до мурашек, голос Артёма, произносящий что-то хрипло, по-звериному.
Я замерла, не в силах пошевелиться, и заглянула в щель. Они были в дальнем углу, у шкафчиков. Он стоял, спиной ко мне, его спина, мокрая от пота, переливалась мышцами под светом одинокой лампы. Его руки, сильные, с выпуклыми венами, держали за бёдра девушку, прижатую лицом к холодному металлу шкафчика. Её ноги были обвиты вокруг его талии, юбка задралась. Ритмичный, грубый стук их тел, приглушённый, влажный звук… И его голос, тихий, но отчётливый: «Нравится? Вот так? Ты вся моя…».
Я отпрянула, как от удара током. Сердце заколотилось так, что казалось, вырвется из груди. Не от ревности. От шока. От ослепляющей, обжигающей откровенности этой сцены. От того, насколько он был в этом… первобытен, жесток и прекрасен. И от жгучего стыда за себя, потому что какая-то часть моего существа, та самая тёмная и преданная, отозвалась на это звериное зрелище диким, постыдным возбуждением.
Я убежала. И следующие дни жила как в тумане. Он нашёл себе других игрушек. Значит, отступил. Значит, я выдержала. Эта мысль должна была приносить облегчение. Но она приносила только пустоту и какую-то ноющую, тупую боль под ребрами.
И вот очередной турнир закончился. Мы выиграли финальный матч. Эйфория победы захлестнула всех. В отеле устроили стихийное празднование. Шум, музыка, море шампанского, которое я пила слишком быстро, пытаясь заглушить тот образ из раздевалки и странную тоску.
Я плохо помнила, как поднялась из общего холла. Как решила, что мне нужно просто лечь и выспаться. Как открыла дверь своего номера… и поняла, что это не мой номер. Ключ-карта почему-то не сработала. Или я перепутала этаж. Или… или меня подвело подсознание, которое помнило цифры его номера, мельком увиденные в списке.
Дверь отворилась, и я увидела его прислонившегося к косяку двери. На нём были только низко сидящие спортивные штаны. Довольное лицо было освещено мягким светом настольной лампы. Каждая мышца, каждый шрам от старых травм.
Он улыбнулся. Не удивился. Ни капли. В его серых глазах вспыхнул лишь знакомый, хищный огонь. И понимание.
— Заблудилась, менеджер? — его голос был тихим, бархатным, как шкура пантеры.
Я хотела извиниться, развернуться, убежать. Но ноги не слушались. Я стояла на пороге, и всё моё тело, каждый нерв, кричало о нём. О том образе из раздевалки. О его обещании. О месяцах этой изматывающей игры.
Шампанское ударило в голову, смешавшись с усталостью, с ревностью, которую я теперь признала, с тем самым запретным влечением, что уже не было возможностью сдержать.
— Я… я не туда, — прошептала я, но не сделала ни шагу назад.
Он медленно, не торопясь, поставил бокал на волку шкафа и сделал шаг ко мне. Потом ещё один. Он не спешил. Победителю спешить некуда.
— Знаешь, — сказал он, останавливаясь так близко, что я чувствовала исходящий от него жар. — Я обещал, что ты сама придёшь. Но не думал, что так… буквально.
Его пальцы коснулись моей щеки. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. И от него по всему телу пробежал электрический разряд, сломав последние барьеры.
Я зажмурилась. Голова кружилась. В ушах стучала кровь. И где-то в глубине, сквозь алкоголь и усталость, пробилась ясная, леденящая мысль: сопротивление кончено. И это было не поражение. Это была капитуляция. Добровольная. Отчаянно желанная.
Я открыла глаза и посмотрела на него. И в моём взгляде не было уже ни страха, ни гнева. Только вызов. И согласие.