— Ты же говорил… что я сама попрошу… — голос сорвался.
Уголок его рта дрогнул. Он не улыбнулся. Его лицо стало сосредоточенным, почти суровым.
— Проси, — приказал он тихо, и в этом одном слове была вся его власть, вся та сила, что держала меня в плену с самого первого дня.
Я молчала, глотая воздух. А потом медленно, будто кто-то другой управлял моим телом, я подняла руку и коснулась его груди. Ладонь легла на горячую, твёрдую кожу, почувствовала бешеный ритм сердца.
Это и был мой ответ. Немой, но абсолютно понятный.
В его глазах что-то вспыхнуло и погасло, сменившись тёмной, всепоглощающей решимостью. Он наклонился, и его губы нашли мои. Это был не поцелуй. Это было завоевание. Жестокое, безжалостное, пожирающее. В нём был вкус победы, шампанского и той дикой, животной страсти, что я видела в раздевалке. Только теперь её объектом была я.
И когда его руки обхватили меня, срывая с меня одежду с той же небрежной силой, что и с той девушкой, я не сопротивлялась. Я обвила его шею руками и впустила в себя весь этот шторм, всю эту боль, всю эту невероятную, запретную сладость капитуляции.
Глава 6
Его губы не просили — они требовали. Они диктовали свои законы, обжигая мою кожу в поцелуях, которые не знали ни жалости, ни пауз. А его руки… они были нетерпеливыми, словно боялись, что я растворюсь, исчезну, как сон, если не удержат меня здесь и сейчас, на якоре из плоти и желания. Он не просто срывал с меня одежду — он сдирал слой за слоем. Шелковое платье, символ вечерней неприступности, порвалось под его пальцами с тихим, роковым шелестом. Не было в этом ни злости, ни насилия — только неумолимая необходимость обнажить то, что скрывалось под маской. Маской собранной, идеальной, ледяной Лизы, которая месяцами держала дистанцию, парила над ним с высоты своего профессионального превосходства. И я не только не протестовала — я помогала ему в этом святотатстве, сбрасывая с плеч лоскутья шелка, торопливо расстегивая то, что не поддавалось его нетерпению. Я жаждала той же яростной, разрушительной откровенности, что и он. Жаждала, чтобы меня разобрали на атомы.
Мы не добрались до кровати. Он приподнял меня, будто я весила не больше пуха, и моя спина с глухим стуком ударилась о стену в прихожей. Холод гладких обоев резко и сладко контрастировал с огнем его кожи под моими ладонями. Не было прелюдий, нежных приготовлений — был только внезапный, властный рывок, заполнивший меня до самых пределов. Он вошел резко и глубоко, одним решительным движением сметая все преграды — не только физические. От боли, смешанной с таким диким, первобытным удовольствием, что в горле перехватило дыхание, я вскрикнула, впиваясь ногтями в напряженные мускулы его плеч.
— Тише, — прошептал он прямо в губы, не останавливаясь ни на миг, вгоняя в меня каждое слово вместе с движением бедер. — Все услышат, как ты сдаешься.
Но это уже не имело значения. Его слова не пугали — они подливали масла в огонь. Весь мир рухнул, сжавшись до одной-единственной точки — до жгучего, пульсирующего соединения наших тел. До грубого шепота в шею, перемежающегося с поцелуями, которые больше походили на укусы:
—Вот так… Наконец-то… Я знал… Моя. — «Моя» — это слово звучало не как притязание, а как констатация факта, открытие давно известной истины. И я, задыхаясь, соглашалась. Соглашалась со всем.
Стена, холодный паркет, ворсистый ковер в гостиной — все превратилось в арену, в поле битвы, где не было победителей и побежденных, а было лишь взаимное уничтожение во имя нового рождения. Он был неистощим, сменяя позиции с грацией и силой хищника. То он приковывал меня к полу тяжестью своего тела, а его пронзительный серый взгляд не отпускал мой, заставляя видеть, осознавать каждую секунду этого падения. Его бедра задавали ритм — неистовый, безжалостный, лишающий остатков мысли. То я оказывалась сверху, а его сильные, умелые руки охватывали мою талию, направляя, помогая найти тот самый, невыносимо острый угол, от которого все внутри сжималось, а затем взрывалось тихим, ослепительным катарсисом.
Потом он перевернул меня, прижав спиной к своей груди. Его торс, мокрый от пота, был раскален. Одной рукой он сжимал мою грудь, пальцы впивались в мягкую плоть, а другая рука ушла ниже, между моих дрожащих бедер, находя тот чувствительный узел и доводя до исступления круговыми, настойчивыми движениями, пока он сам медленно, мучительно медленно входил сзади, растягивая каждую секунду до предела терпения.
— Артём…» — вырвалось у меня, больше стон, чем имя, мольба, исповедь и проклятие в одном выдохе.
Он услышал. Замер на мгновение, весь напрягшись, будто имя, сорвавшееся с моих губ, было волшебным словом. Потом губы коснулись моего уха, его дыхание обожгло кожу.
— Что, Лиза? — его голос был низким, хриплым, срывающимся на каждом слоге. — Скажи. Скажи, чего ты хочешь. Скажи, чтобы я не останавливался.
Я не могла говорить. Язык онемел. Вместо слов я лишь повернула голову, поймав его губы в поцелуй — отчаянный, голодный, бездонный. Это был мой единственный возможный ответ. Поцелуй, в котором растворились все «нет» и «нельзя», все условности и правила. Он ответил глухим рычанием, животным звуком одержимости, и это был последний щелчок, сорвавший все предохранители. Его движения стали быстрее, жестче, безудержнее. Я цеплялась за ворс ковра, теряя ощущение себя, времени, пространства. Единственной реальностью, точкой отсчета в рушащейся вселенной, было его тело — его вес, пригвождающий меня к полу, терпкий, мужской запах кожи, смешанный с запахом секса, и этот неумолимый, властный ритм, который он задавал, в котором мы тонули оба.
Мы добрались до кровати уже под утро, на излете сил, липкие, изможденные, но еще не насытившиеся. Тихий, серый свет за окном подсвечивал контуры его тела. Он лежал на спине, а я сидела сверху, двигаясь медленно, почти лениво, наблюдая, как его обычно пронзительные, холодные глаза темнеют, затягиваются дымкой абсолютной, неподдельной страсти. Как его руки, сильные руки волейболиста, скользят по моим бедрам, оставляя на коже следы-воспоминания, которые будут сочиться еще завтра.
— Черт, — выдохнул он, запрокидывая голову на подушку, обнажая напряженную линию горла. — У меня крышу сносит. Совсем. Ты…
Я не дала ему договорить. Наклонилась и прикоснулась губами к ямочке над его ключицей, чувствуя под языком соленый вкус его кожи, биение жизни в сонной арене. В этот растянутый, бесконечный миг не существовало ни прошлого, ни будущего. Не было его репутации ловеласа, моих амбиций, наших ролей тренера и подопечной, всей той лживой игры, что привела нас к этой точке. Было только «сейчас». Ошеломляющее, животное, греховное, прекрасное «сейчас». И пока длилась эта ночь, перетекая в рассвет, я разрешала себе в это верить. Разрешала себе просто чувствовать — каждый толчок, каждый вздох, каждый мускул, каждую искру под кожей. А что будет утром… Утром придет реальность со своим холодным светом и неудобными вопросами. Но сейчас было только это. Он и я. И то безумие, которое мы, наконец, выпустили на волю, и которое, казалось, уже никогда не загнать обратно в клетку.