Глава 7
Утро пришло грубо, без предупреждения, вломившись в комнату не просьбой, а наглым вторжением. Резкие полосы холодного, почти сизого света, просочились сквозь неплотно сомкнутые шторы и легли на пол, на кресло, на спинку кровати, как ножевые порезы на темной ткани ночи. Они разрезали полумрак и уперлись прямо в мое лицо, вырывая из глубин беспамятства. Сознание вернулось не постепенно, не той нежной дымкой, из которой обычно рождается день, а обрушилось разом, всей своей каменной тяжестью, как ведро ледяной колодезной воды, выплеснутое на спящее тело. От этого внутреннего удара вздрогнуло все существо.
Сначала пришли ощущения, прежде чем мысль успела их осмыслить. Первым делом я ощутила тяжесть. Теплую, живую, мышечную тяжесть мужской руки, брошенной мне поперек талии. Его ладонь лежала распахнутой, пальцы слегка согнуты, вдавливаясь в кожу моего бока, оставляя невидимые метки. Рука была настолько реальной, такой плотной и неоспоримой, что от одной этой детали все внутри оборвалось в тихий, леденящий ужас.
Потом запах. Целая вселенная ароматов, в которой я утонула. Запах его кожи — чуть соленой, с горьковатым оттенком мужского пота, еще хранящего следы недавнего напряжения. Сладковато-терпкий, влажный запах секса, витающий в воздухе, прилипший к простыням, к моему телу. И поверх этого, прорезая эту животную ауру, как шикарный, но неуместный аккорд, — нота чего-то неуловимо дорогого, холодного и сложного. Его одеколон. Тот самый, которым он брызгался после тренировок, запах, что я ловила в раздевалке, пробегая мимо, — смешался, переплелся со всем остальным, создавая неповторимый, позорный и дурманящий букет. “Его” букет.
И только потом, с запозданием удара, пришло осознание. Цепочка коротких, безжалостных утверждений, выстроившихся в приговор:
Я не в своей узкой кровати в доме и даже не в своем номере.
Я в его гостиничном номере.
Я в его огромной постели.
Обнаженная.
И все, что было вчера… все эти шепот, прикосновения, потеря контроля, вспышки боли и стыдного, неконтролируемого удовольствия… это не сон.
Волна жгучего, тошнотворного стыда накрыла с головой, захлестнула, как черная, маслянистая вода. Она залила уши, глаза, горло. Я инстинктивно зажмурилась, будто могла спрятаться, раствориться в темноте собственных век. Старалась дышать тише, почти затаила дыхание — абсурдная, детская надежда, что если я буду совершенно неподвижна и тиха, реальность передумает, время отмотается назад, и я проснусь одна в своей комнате. Но запах, тепло его руки, ломота в мышцах — все кричало обратное.
Что я наделала. Боже правый, что я наделала, сама не своя, с ума сошла, конченная…
Картинки прошлой ночи проносились в голове не кинолентой, а обрывками, вспышками — слишком яркими, слишком откровенными. Его губы на моей шее. Грубоватые ладони на моих бедрах. Хриплый шепот в темноте, слова которого я сейчас не могла вспомнить, но помнила их низкий, проникающий внутрь вибрационный тембр. От каждого такого обрывка-вспышки по спине бежали острые, колючие мурашки — не от удовольствия, а от чистого, неразбавленного ужаса перед собой. Перед своей слабостью. Я сдалась. Сломалась. Подняла белый флаг после месяцев глухой, молчаливой обороны. И стала именно тем, кем он, наверное, с самого первого дня меня считал — очередной игрушкой, забавным вызовом, который в конце концов занял свое предсказуемое место на его полке трофеев, между такой-то и такой-то. Очередным «номером».
— Что же теперь будет… — прошептала я в скомканную, пахнущую им наволочку, не в силах сдержать горечь и отчаяние, подступавшие комом к горлу. Мир рухнул. Все правила, вся осторожность, вся гордость — все осталось там, вчера, за порогом этой проклятой комнаты. Остался только страх. Страх перед будущим.
Рука на моем животе внезапно напряглась. Не убираясь, она лишь утвердилась, пальцы чуть впились в кожу, провели легкую, почти невесомую линию от ребра к пупку. Это прикосновение, такое простое и такое интимное, заставило меня внутренне сжаться в комок.
Голос над моим ухом был низким, хриплым от сна, но, к моему ужасу, в нем не было и тени сонливости. Он звучал абсолютно трезво, четко, будто он лежал и ждал, когда я проснусь.
— Ничего бояться не надо. Успокойся. Я поговорю с Володинычем. Все объясню.
Объясню. Это слово… Оно прозвучало с такой спокойной, самоуверенной, деловой легкостью, будто речь шла о переносе тренировки или поломке инвентаря. Оно стало той единственной искрой, упавшей в переполненную бочку с порохом моего отчаяния, стыда и ярости на саму себя. Взрыв был мгновенным и неконтролируемым.
Я резко дернулась, как рыба на крючке, пытаясь выскользнуть из-под этой удушающей тяжести. Его рука на мгновение задержала меня, потом отпустила. Я откатилась, села на кровати, спина уперлась в холодное дерево изголовья. Лицо горело. Грудь вздымалась прерывисто. Я натянула на себя скомканную простыню, пытаясь укрыться хоть этим жалким куском ткани от его взгляда, от самой себя.
— Объяснишь? — мой голос, тихий и дрожащий, сорвался на высокой ноте, в нем звенела нарастающая, истерическая дрожь. — Что ты ему объяснишь, Артём? А? Что я была такой уж… такой отчаянной, такой доступной, что сама пришла в твой номер? Что я — очередная твоя ночная забава, как все те… все те, кого ты по углам, в раздевалках… — Я не смогла договорить, горло сжал спазм. Слезы, которые копились месяцами — месяцами украдкой взглядов, подавленных вздохов, притворного равнодушия — хлынули разом, горячими, обжигающими щеки потоками. Я даже не пыталась их сдержать. — Ты ему покажешь меня в своем списке завоеваний под каким номером, а? Под каким я номером?!