Я видела, как его лицо, еще секунду назад расслабленное, с прищуром спросонок, стало меняться. Мгновенно. Мягкие тени сна сползли, как маска, обнажив резкие, высеченные скульптором скулы, напряженную линию сжатых губ. Глаза, темные и всегда немного насмешливые, вспыхнули холодным, опасным огнем. Он сел, движение было резким, и простыня сползла с его торса, обнажив привычную тренированному взгляду мощь плеч, грудной клетки.
— Не говори ерунды, — отрезал он, и в его голосе впервые появилась сталь. Тон был не угрожающим, а отрезающим, как лезвие. Бесповоротным.
— Ерунды?! — я выкрикнула, и мой крик прозвучал дико в роскошной тишине номера. — Я сама видела! В прошлую субботу! У тебя за спиной, в проходе за тренажерным залом! Эту… эту рыженькую из группы поддержки! Ты с ней так же! Так же говорил, так же улыбался, так же… прикасался! — Каждое слово вылетало, как пуля, пропитанная ядом ревности, которую я так тщательно отрицала даже перед собой. — Это у тебя, что, ритуал такой? Отработанный номер? Каждой одно и то же шептать? А что… удобно!
Он молчал. Несколько томительных, тяжелых секунд, в которых слышалось только мое прерывистое, всхлипывающее дыхание. Он смотрел на меня не отрываясь, и его взгляд был странным. Не злым, не оправдывающимся. Он смотрел так, будто видел меня впервые. Будто сдирал слой за слоем все мои защитные покровы, все эти маски неприступности и равнодушия, и наконец добрался до сырого, дрожащего нерва. Потом он резко, почти яростно провел большой ладонью по лицу, от лба к подбородку, словно стирая с себя усталость и последние следы сна.
— Да, — выдохнул он, и это было не признание, а выброс напряжения. В его голосе, всегда таком контролируемом, впервые зазвучала сдавленная, кипящая ярость. — Да, я это делал. Специально. На зло. Чтобы ты видела. Чтобы ты наконец перестала изображать эту ледяную статую! Чтобы эта твоя дурацкая, надменная маска треснула, понимаешь?
Я не понимала. Я замерла, не в силах пошевелиться, уставившись на него широкими, мокрыми от слез глазами.
— Ты думала, я слепой? — его голос стал громче, грубее. — Ты думала, я не замечал, как ты на меня смотришь? Этими своими огромными глазищами? Как вся зажигаешься изнутри, когда я прохожу мимо, и через долю секунды делаешь такое ледяное, такое высокомерное лицо, будто я тебе ботинком в лужу наступил? Мне это… черт, это сводило с ума! Мне надо было тебя выбить из этой колеи, из этого фарса! Заставить ревновать. Заставить почувствовать хоть что-то настоящее! Заставить наконец сдаться и признать, что ты хочешь того же!
Его слова повисли в воздухе между нами, тяжелые, невероятные, переворачивающие все с ног на голову. Вся моя картина мира — где он циничный ловелас, а я чуть не павшая жертва — дала трещину. Но из этой трещины не хлынул свет. Оттуда повалил густой, удушливый дым еще большей сложности, еще большей боли.
— Ты издеваешься?
Глава 8
— Ты… ты издеваешься, — прошептала я, и в голосе не было уже истерики, только полная, опустошающая растерянность. — Это какая-то больная, извращенная игра…
— Я не издеваюсь!» — он сорвался по-настоящему. Его голос, низкий и мощный, грохнул в тишине стерильного номера, заставив вздрогнуть невидимые частицы пыли в солнечных лучах. Он встал с кровати, и его тень накрыла меня. — Ты с самого первого дня, с той самой глупой встречи на стадионе, влезла мне в голову, как заноза! От которой нельзя избавиться! Ты, со своими глазами, в которых написана целая история, которую я не могу прочитать до конца, и со своим вечным «нет» на этих упрямых губах! Но я же знал. Я видел! Я видел, как ты смотришь, когда думаешь, что я не вижу! И я ненавидел эту твою игру! Эту бесконечную пьесу! Надо было просто…
— Просто что? — голос мой окреп, в нем появилась своя, отчаянная злость. — Сломать меня? Устроить мне проверку на прочность? Получить наконец свой трофей, чтобы потешить самолюбие? — Я засмеялась, и этот звук был горьким, истерическим, режущим слух. Я поднялась с кровати, цепляясь простыней, как римской тогой, символом своего позора. — Поздравляю, капитан. Цель достигнута. Трофей твой. Можешь ставить галочку. Наслаждайся. Игра окончена.
Повернувшись к нему спиной, чувствуя, как по этой спине ползут десятки его взглядов, я наклонилась, чтобы подобрать с пола свои разбросанные, помятые, говорящие обо всем одежды. Руки дрожали так, что пальцы скользили по шелку платья, не в силах ухватиться.
Я не успела коснуться ткани. Сильные, как стальные канаты, руки схватили меня сзади, выше локтей. Я взвизгнула от неожиданности. Он подхватил меня на весу, легко, словно я не весила ничего, резко развернул к себе. Простыня, мое последнее укрытие, соскользнула и упала на пол бесформенной белой лужей. Прежде чем успел вырваться новый крик, его губы захватили мои в поцелуй.
Но это не был вчерашний поцелуй. Не тот поцелуй-исследование, поцелуй-завоевание, полный наглого торжества. Это был поцелуй-наказание. Поцелуй-битва. Отчаянный, яростный, неистовый. В нем не было ласки, не было желания соблазнить. Была лишь железная, неумолимая необходимость. Необходимость что-то доказать, что-то опровергнуть, заглушить все слова, все эти «игры» и «трофеи», заставить замолчать разум и оставить только этот первобытный, животный диалог тел.
Я сопротивлялась. Били его кулаками по плечам, по твердым, как камень, мышцам спины. Пыталась оттолкнуть, вывернуться. Но он был неумолим. Он держал меня так крепко, так плотно прижимая к себе, что казалось, кости затрещат, ребра не выдержат этого давления. А его поцелуй… он выжигал. Выжигал изнутри остатки протеста, всю выстроенную логику, все обиды и стыд. Оставлял только хаос. Хаос из гнева, из боли, из невыносимой, запретной близости, из электрических разрядов, что пробегали по коже везде, где он касался.
Когда он наконец оторвался, откинув голову назад, мы оба дышали так, будто только что пробежали марафон. Воздух со свистом врывался в легкие. Он не отпустил меня, продолжая держать, его пальцы впились в мои плечи. Он прижал горячий, влажный от пота лоб к моему, заставив замолкнуть. Его глаза, темные, почти черные, распахнутые, смотрели прямо в меня. Не через меня, не на меня — в меня. В самую глубь, туда, куда я никого не пускала.
— Игра не окончена, — прошептал он хрипло, и его дыхание смешалось с моим. — Она только началась. По-настоящему. Без масок. Без этих дурацких правил. И ты это поймешь очень скоро.
И я понимала. Черт возьми, я знала. И в этом была вся трагедия, весь ужас и вся неотвратимость происходящего. Потому что даже сейчас, сквозь соль слез на губах, сквозь всепоглощающий стыд, сквозь ярость на него и на саму себя, сквозь отчаяние от разрушенных всех и всяческих планов — мое тело отзывалось на его прикосновение дрожью, не похожей на дрожь холода. Сердце колотилось в грудной клетке не только от гнева и испуга. В его бешеном ритме был панический, дикий, не признающий причин отклик. И от этого, от этого осознания, что ничего не кончилось, а только началось что-то новое, страшное и неконтролируемое, — от этого не было спасения. Простыня лежала на полу. Стены комнаты были свидетелями. А солнце, холодное и беспристрастное, уже заливало светом все углы, не оставляя места ни для каких иллюзий.