Зал, который собирался смеяться, проглотил веселье.
Одна барышня все-таки прыснула в веер — но соседка тут же поджала губы, и смешок захлебнулся.
Цок. Цок. Цок. По паркету. Через весь зал.
Я тяжко выдохнул.
Старики у ломберного молчали и смотрели прямо на него. Полковник с медалями не отвернулся. Смотрел в упор, сохраняя каменное лицо. Только желваки ходили — точно так же, как у Граве минуту назад.
Княгиня у изразцовой печи подняла голову и посмотрела через весь зал. Лицо ее при этом осталось неподвижно.
Мещерский объявился у дверей курительной, не сводя с Граве глаз — явно заинтересовался происходящим фарсом.
«А ведь идет же. Сапогами стучит. Ты, родной, может, и сволочь будешь до конца дней, и в моем конце постараешься поучаствовать — но достойно».
Граве дошел.
Остановился в двух шагах.
Повернулся лицом.
И тогда я увидел глаза.
Сухие. Держит лицо, но видно — из последних сил.
«Уважуха, господин Граве. Уважуха».
Он громко произнес:
— Теперь вы довольны, господин Тропарев?
Я выдержал паузу и сказал буднично:
— Вечер еще впереди, господин Граве.
Он сделал полшага ближе и прошипел сквозь зубы, так, что услышал только я:
— Ты ответишь, сиротка. Раздавлю. Все, что у тебя есть. И всех, кто рядом.
«Эх. Не было печали. Купила баба порося».
И так же тихо ответил, только для него:
— Жду, господин Граве. Жду.
И — громче, для остальных:
— Доброго вам вечера.
Граве выпрямился — лицо снова сделалось каменным — и развернулся.
Пошел тем же чеканным шагом, стуча сапогами.
Воротник снова давил.
Капельмейстер у дальней стены, видимо, решил, что хватит. Махнул рукой. Скрипки взяли первую ноту — что-то светлое, легкое, прохладное. Полька, кажется. Зал отозвался. Сначала несмело — кто-то отпустил веер, кто-то поднял бокал, кто-то рассмеялся. В дальнем конце уже образовалась стайка — приглашающие и приглашаемые. Скоро танцы.
«Ну и слава богу. Мне как раз по сценарию пора захромать. Ушиб ногу, господа, не извольте беспокоиться, не пляшу. Сяду в уголке. Тихо буду сидеть, считать пуговицы. И отдыхать. Дюбуа, родной, ты был прав. И ты, и Анна Францевна. Все были правы. Один я — нет».
И тут справа от меня материализовалась Анна Францевна, так, что кадеты и паж убрались в одно мгновение, словно их и не было.
Он крепко перехватила меня под локоть.
Лицо ее было повернуто к залу. Маска опекунши оставалась на месте, голос звучал ровно, для зала:
— Что-то душно Арсений. Подойдемте к окну, подышим.
И повела меня, не позволив упереться. Со стороны выглядело как легкая семейная сцена: опекунша забирает воспитанника подышать.
Анна Францевна завела меня в нишу.
Окно было высокое, во всю стену, выходило во внутренний двор — там темно, только пятна электрического света на снегу. В отражении стекла — двое: она и я!
Анна Францевна медленно отпустила локоть. Поправила мне лацкан фрака — для зала. Жест внимательной опекунши.
И прошипела:
— Как это понимать, Арсений⁈
Глава 4
Глава 4
— Слушаю. И только правду!
— Я отошел, куда отослали. Встал, стою, никого не трогаю, видами любуюсь. Сначала кадет Звягинцев подошел. Спросил про полк, в котором служил отец. Я правду сказал, он и ушел, — пожал я плечами. — Потом кадет Граве полез. Оскорбил — вором назвал. Дескать, в приюте серебряные ложки таскал. Я отшутился — мол, у нас ложки деревянные, а серебро в домах, где еще есть. Зал хмыкнул, кадету стало кисло. Тогда он пригласил за штосс. Отказаться нельзя было — повод. Сел.
Я выдержал паузу.
— Сыграли пару конов по двадцать пять рублей. При своих остался. Хотел встать, но Граве проигрался. Решил на мне отыграться и снова полез — мол, откуда у приютского такие деньги. Громко, на весь зал. Если бы я встал — для всех остался бы сироткой, которого можно пинать. Решил ответить. Предложил один кон. На карту удачи — без штосса. Двести моих против ста его. Плюс желание победителя.
Анна Францевна на полсекунды прикрыла глаза.
— Желание победителя. Это уже было перебор, Арсений.
— Знаю, — вздохнул я.
— Дальше, — потребовала Анна Францевна.
— Банкомет раздал. Я снял туза бубен, он козырным был. Он — десятку червей. Партия моя.
— И что вы загадали? — нахмурилась опекунша.
— Что бы он платье надел и до конца вечера в нем был.
Она выдохнула и на секунду прикрыла глаза.
— Зачем?
— Деньгами загадывать смысла не было. Отдаст и забудет. Подумает, что меня можно топтать, а потом копейку, как милостыню, подать!
Она молчала секунду. Я видел — взвешивает.