— Когда-нибудь, господин Лопатин. Если встретимся не в зале — расскажу больше. А здесь говорить о таком неприлично.
Лопатин заулыбался.
Корсунский кивнул в сторону пальмовой кадки в дальнем углу:
— Между прочим, господин Тропарев, не одна ваша история в этот вечер. Видите там, у пальмы — третья слева, в светло-сиреневом?
Я посмотрел. Девушка лет восемнадцати. Платье светло-сиреневое, плечи открытые, кружево по корсажу. Сидит. Не стоит, что для бала непривычно. В руках веер — но не работает им. Лежит на коленях. Лицо красивое.
— Шахматова Маша. Девица на выданье. Уже год.
— И что?
Корсунский усмехнулся:
— А то, господин Тропарев, что их сиятельство Шахматов и матушка ее никак кандидатуру не выберут.
Я поднял бровь.
Лопатин, не выдержав, влез:
— Сватаются двое. Один из Сычевых — родовитый, но… — Он махнул рукой неопределенно.
— Бедный, как церковная мышь, — закончил Корсунский. — Поручик на границу скоро поедет. У них поместье заложено в третий раз. Если так — Сычев жалованьем будет всю семью содержать.
Бровкин добавил:
— Второй из Перфильевых. Купеческого происхождения, но три года назад получил потомственное. Капитал большой, оборот сахарный. Сам не пьет, не играет, образован. Но — Перфильев.
— Отец Шахматов, — продолжил Корсунский, — год думает. Маменька — за Перфильева. Отец — за Сычева, он за породу.
— А сама?
— Сама молчит, господин Тропарев. Сидит вот так, как сейчас. На каждом приеме. Не танцует.
Я посмотрел на нее еще раз. Лицо у Маши Шахматовой было пустое.
— Сегодня, — Корсунский понизил голос, — Сычев подходил. Дважды. Один раз представился — формально, при родителях. Второй — пригласить на котильон. Отказала.
— Как?
— Сказала: «У меня нога. Не могу». — Корсунский еле сдержал усмешку. — Видели все. Сычев ушел белый.
«Видимо, ноги у всех сегодня болят. У меня тоже».
— А Перфильев?
— Перфильев еще не подходил.
Звягинцев тихо добавил:
— Бедная. И никто не спросит — а тебе самой кто?
Корсунский усмехнулся уже без тепла:
— Звягинцев, ты что, романтик? У них в первую очередь не спрашивают. Сначала отец думает. Потом маменька. Потом тетки. Потом, может быть, и девушку спросят. Но это формальность.
Я посмотрел на Машу Шахматову еще раз.
Корсунский повернулся к своим:
— Господа, мы все хотели танцевать. Но как-то…
Покосился на танцевальную площадку. Там уже выстраивались пары. Юнкер с дамой в розовом, гардемарин с барышней в голубом, второй юнкер с дамой постарше.
— Не решаемся, — добавил Корсунский. — Молодые офицеры. Юнкера. У них преимущество. А мы — кадеты, не пехотные еще даже, корпусные. Дама может счесть за оскорбление, если ее приглашает кадет, когда рядом лейтенант.
Я посмотрел на них. Пятеро парней. Все стоят. Все хотят. Никто не идет.
Сказал ровно:
— Господа. Я в этом профан, но мне дядька в детстве говорил: лучше получить отказ, чем не подойти. Отказ забывается за неделю. Не подошел — помнится всю жизнь.
Корсунский медленно повернул голову.
— Дядька, говорите.
— Дядька. Простой человек был. Но в амурных делах разбирался.
Все пятеро коротко рассмеялись. Лопатин — громче всех.
И первым решился:
— А я пойду. Прямо сейчас.
И пошел — мимо нас, к группе барышень у пальмы. Походка не сильно уверенная, но шагал.
Корсунский смотрел вслед:
— Уважаю, господин Тропарев. Вы одним советом сделали для него больше, чем я за полгода уговоров.
Лопатин между тем поклонился одной, протянул руку и что-то зашептал, девушка хихикнула, покосилась на подруг, но ладонь протянула, и вот они уже шли вальсировать, или что там играло.
Я положил руку на бедро. Поморщился.
— Господа. Сам я с вами не спляшу. Ногу на лестнице у входа подвернул.
Корсунский кивнул с пониманием.
— Бывает. Тогда — позвольте просто компанию.
И мы стояли. Я в кадетском кольце. Музыка играла. Пары собирались.
Время шло, пустые беседы, незатейливые шутки.
От соседней стены отделилась тройка. Шли к нашему кругу. Все три — лет по семнадцать–восемнадцать. Платья светлые, веера в работе. Звягинцев, увидев их, едва заметно подобрался — будто рота у него перед смотром.
Подошли с заявкой, что просто проходили мимо. Но видно — целились.
Первая — миниатюрная, с темными локонами, бойкая. Присела в коротком книксене:
— Господа кадеты. Маменьки наши в большой гостиной, пьют чай и обсуждают парижские моды.
И — мне:
— Господин Тропарев.
— Госпожа?..
— Кира Воронцова.
«Откуда она мое имя знает? А, ну да. Весь зал наверняка уже знает».
Вторая — повыше, светловолосая, с легкой улыбкой: