— Соня Левашова.
Третья, темноволосая поскромнее:
— Анет Кропоткина.
Я кивнул каждой.
— Мы слышали историю про игру, — сказала Соня. — Ее сами не видели.
— Бессовестно, — добавила Анет. — Маменьки увели в малую гостиную как раз перед этим.
— А сейчас все рассказывают, — продолжила Кира. — Кто что слышал. И каждый по-своему. Уже четыре варианта.
— Четыре? — поднял я бровь.
Кира загнула пальцы:
— Первый — что вы господина Граве вызвали на дуэль и он отказался. Второй — что вы заставили его выпить ведро шампанского. Третий — что-то совсем ужасное, шепотом передают, неприлично пересказывать. И четвертый — что вы пощадили его, не приняв ставку.
«Видимо, скорой дойдет до пятого варианта, что я ему руку и сердце предложил, ну, или он мне».
Кадеты деликатно отступили на полшага. Мол, поговорите. Они понимали момент.
Я заговорил негромко, неторопливо. Каждое слово взвешивал.
«Сейчас от меня зависит, в каком виде история пойдет дальше. У этих языки длинные. К утру разнесут».
— История простая, мадемуазель. Господин Граве зацепил меня в начале вечера — словом, что приютскому за столом не место. Я отшутился. Сел за стол, чтобы не отказаться от приглашения. Две партии играл — при своих был, удачи никакой. Хотел встать. Но господин Граве снова заговорил так, что промолчать значило подтвердить. И тогда я предложил один кон. На карту удачи. Удача пришла. Дважды. Мне, не ему!
Я сказал это так, что у каждой из трех на лице мелькнуло одно и то же — легкое разочарование. Они ждали эпоса, страсти.
Кира первая:
— Но вы же его…
Запнулась.
Я мягко пришел ей на помощь:
— Я загадал желание. Любое желание победителя. Господин Граве предпочел исполнить, чем отказаться от карточного долга. Это к его чести.
«Граве сохранил честь, выполнив. Я не унижал — я поставил его перед выбором, и он выбрал правильно. Они это разнесут. К утру история будет уже не про то, как приютский унизил кадета, а про то, как приютский предложил тяжелое желание, и кадет принял».
Соня медленно опустила веер.
— А я думала… — Она посмотрела на меня уже иначе. — Простите, господин Тропарев. Я ждала чего-то другого.
— Чего, мадемуазель?
— Не знаю. Истории. Драмы.
Я улыбнулся — теплее, чем раньше:
— Драмы хороши в театре. В жизни они оборачиваются проблемами. У меня в приюте полтораста детей. Мне проблем не нужно.
Это легло. Все три заулыбались. Анет неожиданно сказала:
— Вы серьезный молодой человек, господин Тропарев.
— Стараюсь, мадемуазель.
Кира — самая бойкая, первой пришедшая — вдруг поняла:
— А вы танцуете?
— Увы, нога.
Я показал на правую.
— Подвернул на входе. Сегодня — нет.
— Жаль, — сказала Кира искренне. — В другой раз?
— В другой раз.
Соня тихо, кинув взгляд на пальмовую кадку, пробормотала:
— А мы пойдем — нам еще к Маше надо подойти. Уговорить ее хоть на лимонад. Сидит весь вечер. Сердце разрывается.
Анет добавила:
— У нее сегодня тяжело. Сычев снова подходил. Она ему опять про ногу.
Я внутри хмыкнул.
Кира поправила локон у виска:
— Господин Тропарев. Простите за прямоту. Если еще раз вас на каком-нибудь приеме встретим — обещайте, что пригласите на танец.
«Ишь ты. Эта другая. Эта не зверушку искала».
— Обещаю, госпожа Воронцова.
Книксен. Книксен. Книксен. И уплыли обратно к пальме.
Звягинцев, Корсунский и остальные вернулись в круг.
— Красиво, — обронил Корсунский. — Я бы так не смог.
— Что не смог?
— Сделать из своей победы историю про чужую честь.
Я пожал плечом:
— Свою победу хвалить — потом самому отвечать. Чужую честь хвалить — отвечать чужой.
Корсунский тихо хмыкнул.
В этот момент к нашему кружку через зал направлялся Лопатин. С барышней. Она держала его под руку — мелкая, светлоглазая, смущенная.
Лопатин подошел сияющий. Не представил — формально нельзя, барышня без маменьки. Но взгляд у него был такой, что я не выдержал. Чуть кивнул — мол, молодец.
Лопатин поклонился и повел свою партнершу обратно к танцевальной площадке.
Спустя десяток минут трепа, я заприметил, как Анна Францевна на меня пристально посмотрела и кивнула.
Я попрощался с кадетами короткими кивками. Пошел к ней через зал. Прихрамывая.
Боковым зрением заметил, как слева у дверей мелькнула фигура.
Граве.
Уже без платья, в корпусном мундире. Рядом круглощекий. Без него Граве больше не оставят, видимо.
Граве смотрел. Я смотрел. На секунду — две секунды — взгляды встретились через зал.
И он прошел дальше.
Я прошел мимо группы стариков у ломберного. Старик в синем сюртуке поднял голову от чашки. Легкий, едва уловимый кивок. Я ответил таким же.