Пришлось свернуть за ним. Директор пропустил меня внутрь и притворил дверь.
Феофилактович обогнул стол, но садиться не стал — переминался.
— Что-то случилось? — Я поставил саквояж у порога.
— Такое дело… — Директор поправил пенсне. — Завтра с утра ждем гостей. Учителей. Точнее, тех, кто в учителя метит. Трое должны прийти. Хочу просить вас поприсутствовать.
Я вскинул бровь.
— На что вам я? Учителя — по вашей части.
— По моей, по моей… — Директор снял пенсне, потер переносицу. — Да только вспомните дядьку того. Степана Петровича. Тоже ведь с рекомендациями пришел, с бумагами. Отставной унтер, строгий, все чин чином. А чем обернулось?
Он поджал губы.
— По бумаге все ангелы, бывает и не разглядишь человека. Вот вы… — Он вздохнул, будто через силу признавая очевидное. — Вы в людях лучше моего смыслите, чего уж там.
— Присутствовать, значит, — протянул я.
— Именно! К тому же вы воспитанники нашей попечительницы. Пусть кандидаты видят.
— Буду, — кивнул я.
Феофилактович выдохнул, плечи опустились. Проводил до двери. И уже вслед, понизив голос, добавил:
— Только, Арсений… ежели почуете нехорошее — скажите мне после, наедине. Не при кандидате. Не хочу человека зря обижать, коли ошибемся.
— Понял, — бросил я через плечо.
И двинул на чердак, поднялся по скрипучей лестнице через кладовую. У печки было тепло, ирландка мерно гудела.
На корточках у огня сидел Кот. В дальнем углу возился Яська, сматывал в клубок обрывок бечевки. Спица дремал.
Скрип половиц под сапогами услышали все разом. Головы повернулись.
— О. Пришлый воротился, — приподнялся на локтях Спица.
Яська тут же бросил свое занятие и рванул ко мне, встал напротив, задрал голову — макушкой едва до груди доставал.
— Сеня, а ты где был-то? Ноцевать не пиходил. Мы ждали-ждали…
— Вечером расскажу, — обронил я.
— А цего вецером? — не унимался клоп. — Ты давай сицас расскази!
Кот отложил тряпицу, поднял глаза:
— К Митричу пойдем? Ты вроде хотел.
— Вечером соберемся у печки — все расскажу, — отбрил я Яську. — А сейчас — дела.
— Кот, к Митричу пойдем. Собирайся! Глянем, как стройка движется.
Мы спустились по скрипучей лестнице, миновали кладовую, коридор — и вынырнули на морозный двор, а там и за ограду.
До Апраксина двора добирались на конке. Промерзший вагончик еле полз, влекомый парой понурых кляч. Внутри было немногим теплее, чем снаружи, — публика жалась к стенкам, дышала паром, притопывала. Мы примостились на задней скамье.
Кот глядел в мутное оконце, за которым проплывали доходные дома, вывески с ерами да ятями, лотки сбитенщиков.
— Сень, — проговорил Кот вполголоса, не поворачиваясь. — А Москва она, как думаешь, больше нашего?
— Первопрестольная-то? — Я откинулся на жесткую спинку. — Другая она. Здесь все по линеечке, по-казенному. А Москва купеческая, кривая, широкая. Старый город. Сорок сороков церквей.
— Бывал, что ли? — покосился Кот.
«Бывал. Только через сто с лишним лет».
— Слыхал, — обронил я. — Люди сказывали.
Кот кивнул и снова уставился в окно.
Конка дернулась, зазвенела, потащилась дальше — к гудящему улью Апрашки, откуда уже долетал многоголосый рыночный гвалт.
Доехав и выйдя на улицу, я повел кота к будущей таверне. Мы спустились по свежесколоченным ступеням, и меня встретил рабочий бедлам.
Стройка кипела. Двое плотников на карачках стелили половицы в дальнем конце, загоняя гвозди в четыре руки. У стены громоздилась гора кирпича — под будущие печи. А поперек зала уже темнела длинная дубовая стойка, тяжелая, основательная, сколоченная на совесть.
Митрич обнаружился посреди хаоса — в неизменном тулупе поверх рубахи, с исчерканным листком в кулаке. Заметив нас, старик расплылся в улыбке и заковылял навстречу.
— Сеня! Легок на помине. — Он облапил меня, хлопнув по спине широкой ладонью. — А я как раз про тебя думал.
Кот держался на полшага сзади, как положено.
— Здоров, Митрич. — Я кивнул на пацана. — Мне скоро отлучиться надо будет, так что, пока я в отъезде, за меня он будет. Но, коли серьезное чего будет, лучше меня дождаться
— О как, — крякнул Митрич и протянул руку.
Из-за стойки вынырнул Грачик с карандашом за ухом.
— Показывайте, что тут у вас, — велел я.
Митрич повел рукой вдоль зала, как барин по угодьям.
— Пол в дальнем углу настелили, тут заканчиваем. Стойку сколотили — глянь, красавица, тяжельше любого стола, ее и вдесятером не своротишь. Печники к пятнице обещались. Кирпич, песок, глину завезли — все под рукой.
Старик поскреб бороду, помрачнел.