— Одна закавыка. Дымоход. Барянов, живоглот, уперся рогом — боится, вишь, что кладку ему при пробивке порушим. Трясется над своим сараем, будто над невестой. С ним еще толковать и толковать.
Тут же влез Грачик:
— Патент выправили. Свидетельство о благонадежности от полиции есть. Трактирный сбор внесли. На днях доктор нагрянет — стены на плесень смотреть. К его приходу известкой все выбелим, комар носа не подточит.
Старик выложил на пустую бочку замусоленный листок с колонками цифр.
— Вот, гляди. Ушло на мебель дубовую да самовар воронцовский, ведерный. Осталось всего ничего. А впереди еще посуда, ложки-плошки, котлы кухонные.
Я скользнул взглядом по цифрам, кивнул. Расклад понятный.
Митрич покосился на плотников, понизил голос:
— Тут вот еще что, Сеня. Заходил намедни Никифорыч.
Лицом я не дрогнул. Внутри — щелкнуло.
— Это еще кто?
— Околоточный местный. Понюхал, попытал: что, мол, за заведение, кто хозяин. Я бумаги ему под нос — все чин по чину, придраться не к чему. Он вроде и рад бы прицепиться, да не за что. — Митрич пожал плечами. — Троячок ему сунул, на всякий. Взял и отвалил.
— Митрич, все по уму, — кивнул я. — Вернусь, к приставу наведаемся, познакомимся.
— Понял, — кивнул старик.
Кот стоял рядом, слушал, мотал на ус. Хорошо.
Я запустил руку за пазуху, выудил пачку ассигнаций, те самые триста рубле, и шлепнул на бочку рядом с листком.
— На стройку. Дымоход, посуда, оклады. Хватит покамест.
Митрич сгреб деньги мозолистой лапой, размашисто перекрестился и упрятал за пазуху.
— Понял, Пришлый.
Я повернулся к Коту.
— Заходи сюда через день. Смотри, как движется, помогай, если что.
Кот подобрался, кивнул.
Отведя пацана к дальней стене, подальше от Митрича с Грачиком, я вытащил из кармана сложенный вчетверо клочок бумаги. Сунул ему в ладонь.
— Держи. Адрес стряпчего, Марка Давидовича, на Моховой. Совсем беда придет — беги к нему. Скажешь: от Тропарева, с делом. Он поймет. По расчету с ним, когда уже я вернусь, хотя… — задумался я. — Денег на всякий оставлю. Сам видишь, какие расходы, но скоро будет готово, и пойдет заработок.
Кот развернул было бумажку, но я накрыл ее рукой.
— Без нужды не суйся. Время у него дорогое, каждый час — деньги. Но, ежели петля на шее затянется, он тебя из любой ямы вытащит, черта в суде святым выставит. Понял?
Пацан кивнул. И спрятал клочок.
Мы двинулись к выходу. Митрич проводил до ступеней, придержал за локоть.
— Сеня. Ты там, в дороге-то, поберегись. Город чужой, народ лихой. Всякое бывает.
— Знаю, Митрич, — усмехнулся я. — Я осторожный.
— Осторожный он, — проворчал старик. — Все вы осторожные, покуда за жабры не возьмут.
Наверху снова хлестнуло морозом. Обратно к конке шли молча, Кот привычно на полшага сзади.
Я покосился на него. «Растет. Год-другой — и сам будет дела ворочать, без моей указки. В одиночку всю махину не сдюжить, надорвусь».
Дождавшись конку, мы поехали в приют.
На место подошли уже впотьмах. Дежурный отпер калитку, зевая во всю пасть.
В коридоре повеяло теплом и щами. И мы с Котом двинули прямиком на кухню — брюхо подводило с самого утра.
Даша хлопотала у плиты. Заслышав шаги, обернулась, мазнула по мне взглядом и тут же уткнулась обратно в котел. Молча зачерпнула, поставила перед нами две миски дымящихся щей, положила по ломтю ржаного.
Коту — как всем. А в мою миску поверх капусты легла увесистая мозговая кость с мясом.
Я взялся за ложку.
Кот покосился на мою миску, потом на Дашину спину, только хмыкнул под нос и налег на еду.
«Опять двадцать пять. Сохнет девка, слепому видно. Надо с этим что-то решать, а то доиграемся. А что решать? Ей пятнадцать, мне тоже. Помягче с ней надо, но чтоб без глупостей. По-братски».
Даша у плиты загремела ухватами и заслонкой громче, чем требовалось. Спиной ко мне, шея красная до самого платка.
Ели молча, слаженно работая ложками. Горячее падало в желудок, развязывало стянутый морозом узел под ребрами. Кость я обглодал до блеска, выбил мозг о край стола, намазал на хлеб.
— Спасибо, Даш, — обронил, поднимаясь.
Она кивнула, не оборачиваясь. Плечи чуть дрогнули.
И тут, перекрывая кухонный гомон, ударил колокол, созывая на вечернюю службу. Приют ожил, зашаркал, потек к молельне людской лавиной.
Я встал в задний ряд, привычно.
На аналое темной глыбой возвышался отец Иона. Заговорил, и поставленный баритон поплыл под сводами, доставая до последнего угла.
Служба тянулась. Малышня в передних рядах переминалась, шмыгала, косилась по сторонам. Я крестился и кланялся, где положено, — не выделяясь, но и не усердствуя сверх меры.