Про тот первый урок помнили оба. Про государя императора и про жандармов.
Дюбуа побледнел.
— Вы… — голос его сел, — вы держите меня за горло и называете это молчанием.
— Помилуйте. Держал бы за горло — вы бы уже чемодан собирали и спрашивали, когда едем-с. А я прошу. Вежливо. И кладу за это хороший гонорар.
— У меня обязательства в Петербурге. Уроки. Частные… и прочее.
— Неделя. Одна неделя, мсье Дюбуа. Уроки подождут, а прочее — тем более.
— И что же вам понадобилось в Москве, позвольте узнать? И почему я, могли бы подобрать и более сговорчивого. — Он прищурился, цепляясь за последнее. — Что там есть такого, чего нет здесь?
— Могила матушки.
Дюбуа осекся. Рот приоткрылся — и закрылся.
— Не знаю, как у вас в Париже, мсье, а у нас к этому отношение трепетное. Поклонюсь, панихиду закажу. Потом по городу погуляем. Вы при мне гувернером — я слишком молод для такой поездки в одиночку. А почему вы? Мы знакомы, да и в свет я вышел, язык надобен.
Он смотрел на меня. Долго. Чувствовал, что где-то его обвели, но не мог нащупать где. Все ведь чинно: сирота, могила, панихида, гувернер при воспитаннике. Придраться не к чему, а червячок внутри гложет.
— Мсье Арсений. Можете мне этого не рассказывать, — выдохнул он.
— Чего не рассказывать?
— Вот этого всего. Про матушку, про панихиду. — Дюбуа глядел мимо меня, в книжные полки. — Я так полагаю, у вас там… свое. И знать про это свое я не желаю. Об одном прошу — меня не впутывайте.
И почесал глаз. Тот самый, где недавно был фингал.
Машинально почесал — сам не заметил.
— Про матушку — правда. А насчет остального — не впутаю. Слово.
— Слово… — Он усмехнулся криво. — И что же мне там делать?
— Гостиница, обеды, прогулки. Меня поучите, — предложил я.
— А ежели мадам спросит, где были, чем занимались?
— Что видели — то и расскажете. А чего не видели — про то и рассказывать нечего.
Дюбуа помолчал.
— Двести, — проговорил он наконец. Тихо, себе под нос, будто пробуя на зуб. — Аванс?
— Половина перед отъездом, половина по возвращении.
— По приезде в Москву.
— По возвращении, мсье Дюбуа. Уж не обессудьте. Москва город большой, а вы человек увлекающийся.
Он поджал губы. Проглотил.
— По возвращении так по возвращении. И вот еще что, мсье Арсений, — тихо произнес он.
— Да?
— Я это делаю не ради денег, — гордо произнес он, приподняв подбородок.
— Разумеется, — кивнул я соглашаясь.
— Ради педагогического долга. Вам в дороге необходим присмотр, — произнес француз и поджал губы.
— Само собой, мсье Дюбуа. И я искренне рад, от всего сердца, что это будете вы.
«Еще бы я не был рад, он даже рад», — промелькнуло в голове.
— Ну-с. — Он выпрямился, одернул манжеты. Голос окреп, будто и не было ничего. — Сослагательное наклонение, Arsène. И я не намерен в будущем за вас краснеть.
Сослагательное наклонение мы добили за час. Дюбуа гонял меня по временам, поправлял, морщился, но без обычного унылого скрипа — голос у него сегодня летел. Двести рублей творят с людьми чудеса.
Когда время урока подошло к концу, я поднялся первым и указал на дверь.
— Месье Дюбуа, не желаете ли попить чаю?
— Всенепременно, Арсений, — кивнул он.
В дверь стукнули. Степан.
В малой гостиной уже пыхтел самовар. Опекунша сидела в своем кресле. Три чашки. Ждала, стало быть, обоих.
— Садитесь, господа. Как урок?
— Превосходно, madame! — Дюбуа сиял. — У Арсения выправляется произношение. Еще год — и парижанин не отличит.
— Год, — повторила Анна Францевна и посмотрела на него поверх чашки. — А неделя в Москве его не испортит?
Прямо в лоб, и француз закашлялся.
— Собственно, об этом я и хотел… — Он выпрямился. — Мадам. Я обдумал ваше давешнее предложение. Всесторонне обдумал. И пришел к заключению, что отпускать воспитанника в столь дальний путь без пригляда образованного человека было бы с моей стороны… педагогической небрежностью.
— Вот как, — протянула Анна Францевна с едва заметной усмешкой.
— Юноша делает успехи. Прервать занятия на неделю — потерять месяц. А в дороге, напротив, можно заниматься с удвоенным усердием. Дорога, мадам, дисциплинирует. Никаких отвлечений.
— Стало быть, едете, — покивала она, а глаза внимательные такие.
— Еду. Почитаю своим долгом-с.
Анна Францевна отпила. Не торопясь. Потом перевела взгляд на меня.
Секунды три смотрела.
Я уже прихлебывал чай с самым невинным лицом, на какое был способен. Сирота сиротой. Сижу, никого не трогаю, ложечкой даже не звякаю.
Все она поняла и вновь улыбнулась уже намного шире, но вслух сказала ровно:
— Что ж, мсье Дюбуа. Признаться, вы меня обрадовали. Я уж собиралась искать человека на стороне, а чужому доверия нет.