Я взял ложку.
И опомнился над пустой тарелкой.
Поднял глаза. Дюбуа глядел с ужасом. Ольга Никитична — с изумлением. Лизанька — с откровенным восторгом. За соседним столом седой господин в пенсне забыл донести вилку до рта.
— Проголодался, — буркнул я и потянулся к салфетке.
— Мсье, — прошипел Дюбуа. — Ложка вам не лопата.
— Ах, оставьте! — Ольга Никитична уже накладывала мне буженины. — Кушайте, деточка, кушайте. Вы вон какой худой, на вас же смотреть больно.
— Сударыня, право…
— И слышать не хочу! — погрозила она пальцем французу.
И понеслось.
— А как же вы там жили-то? — Она подалась вперед, и в голосе задрожала неподдельная жалость. — В приюте этом? Кормили хоть?
— Не жаловались, сударыня, — буркнул я, чувствуя себя не в своей тарелке.
— Не жаловался! — Она обернулась к дочери. — Слышишь? Не жаловался! Какая скромность!
Дюбуа раздулся, как индюк на птичьем дворе.
— Скромность, мадам, есть первейшая добродетель, — сообщил он важно. — Которую я в нем и взрастил.
Я поднял на него глаза.
«Взрастил он. Ты меня месяц знаешь, гусь лапчатый».
Француз моего взгляда не заметил. Он уже расправлял крылья.
— О, мадам, вы не представляете, каков был материал! Сырой! Необработанный! Но алмаз, мадам! Алмаз в грязи! И вот, при должном руководстве…
— Мсье Дюбуа, — вежливо сказал я.
— … при должном руководстве мы явили миру бриллиант!
Лизанька, дожевывая расстегай, перегнулась через стол.
— А правда, что вы дрались, ну, там, в приюте?
— Лиза! — ахнула мать.
— А чего? — Девица и не думала смущаться. — В газете писали, там ужасы творились. Наверняка в приюте били, да? Сильно?
Я кашлянул.
— Бывало, сударыня.
— А вы?
— Что — я?
— Ну, вы-то били? — Она подалась ближе, глаза горели. — В ответ?
За столом стало тихо.
«Бил ли я? Ох, барышня…»
— Господь миловал, — сказал я, глядя в тарелку. — Дракой ничего не решишь.
Ольга Никитична прижала руки к груди.
— Слышишь, Лиза? Господь миловал! Вот что значит христианское воспитание!
— Скучно, — буркнула Лизанька и откинулась на стуле.
Дюбуа, найдя благодарную публику, уже не мог остановиться:
— А случай с младенцем, мадам! Вы читали про младенца?
— Читала! — Дама схватилась за сердце. — Метель! Мороз! И он, один, ночью…
— Один! — подхватил француз, которого в тот вечер и в городе-то не было. — В темноте! Ветер выл, как стая волков, снег слепил глаза! А он шел! И нес дитя за пазухой, согревая теплом своего тела!
Я скосил на него глаза.
«Ты откуда знаешь, как там ветер выл? Ты, поди, тогда вино хлестал да на Россию плевался».
— Мсье Дюбуа. Вы преувеличиваете.
— Ах! — Ольга Никитична чуть не заплакала. — Он еще и отпирается!
— Отпирается! — прочувствованно повторил Дюбуа и промокнул сухой глаз платком.
Я пнул его под столом.
Француз заговорил вдвое громче.
— А матушку свою вы… помните? — вдруг тихо спросила Ольга Никитична.
Вот тут меня кольнуло по-настоящему.
— Плохо помню, сударыня, — сказал я тихо.
Дама всхлипнула и полезла за платком.
Ударил третий звонок.
Зал сорвался с мест — господа в цилиндрах, дамы в шляпках, все ринулись к дверям, придерживая шляпы и юбки. По перрону покатился топот, будто стадо погнали.
Оказавшись в поезде, я спрятался в купе и от Лизы, и от ее маман… Уж лучше Дюбуа.
Вечерело.
Дамы заглянули — на минутку, как выразилась Ольга Никитична, а просидели час. Тетка Пелагея Аркадьевна осталась у себя, чему, судя по лицу, была рада.
Лизанька, устроившись у окна, болтала не умолкая.
— А в Москве, тетка пишет, страсть что творится! Не то что у нас. Купцы деньгами сорят, а порядку никакого. И жулья — тьма! У тетки в прошлом году браслет прямо с руки сняли. На Кузнецком! Средь бела дня!
Я перестал разглядывать окно.
— Прямо на Кузнецком?
— Ага! — Девица довольно закивала, радуясь вниманию. — Тетка говорит, в Москве кто с деньгами — тот и барин. Купчина иной погуще всякого генерала будет.
«Так-так. Вот это уже любопытно».
— И что же, — откинулся я на бархат, — там всяк торгует чем вздумается?
— Тетка говорит, все продать можно, коли покупатель есть, — авторитетно сообщила Лизанька. — А покупатель, говорит, на все сыщется. Хоть на черта лысого.
— Лиза! Что за выражения!
— А я что? Я ничего. Так папенька говорит, — тут же заморгала Лизанька, а ее мама только горестно вздохнула.
Служитель явился, когда за окном стояла глухая чернота.
— Господа, извольте устраиваться. Дамам приготовлено.
Ольга Никитична всполошилась, засобиралась.