Писатели.
Стоят рядком над кабаком и глядят вниз — на купцов, на извозчиков, на рыбу в корзинах.
Я стоял, задрав голову, и не мог оторваться. Что-то в этом было такое… наглое.
«Ах вы черти».
Купчина, который тут гуляет, — он же кто? Вчерашний мужик. Отец лаптем щи хлебал, а он миллионщик. И грызет его изнутри червячок: денег полно, а все одно ты не барин, ты торгаш, и всякий дворянчик с пустым карманом на тебя сверху вниз глядит.
А как вылечиться? А вот так. Прийти в дом, где над входом — Пушкин. Сесть под классиками. Выпить под классиками. И почувствовать, будто ты им ровня, будто и ты причастился к высокому.
— Мсье. — Дюбуа подергал меня за рукав. Ему на морозе стоять надоело. — Вы намерены любоваться до вечера?
— Иду.
Мы двинулись к подъезду.
Ход широкий, в три ступени, под козырьком из кованого чугуна. Стекла в дверях толстые, в фигурных переплетах, а на верхней ступени стоял швейцар.
Здоровенный. Плечи — что твоя дверь. Борода лопатой, расчесанная надвое. Ливрея сидела как влитая: синее сукно, золотое шитье по вороту и обшлагам, пуговицы в два ряда. На голове фуражка с галуном.
Стоял он неподвижно, будто врос, и глядел на улицу поверх голов. Ни на кого в отдельности.
Мимо прошел какой-то мелкий, в потертом пальтишке, скользнул было к дверям — швейцар даже не шевельнулся. Просто повернул голову. Глянул.
Мелкого сдуло.
Я усмехнулся про себя.
«Фейсконтроль. Вот тебе и восемьдесят восьмой год».
Мы поднялись по ступеням.
И тут я почувствовал, как швейцар оглядывает меня. Быстро, цепко, снизу вверх и обратно. Сапоги. Пальто. Трость. Лицо.
Секунда — и он все решил.
Борода склонилась. Рука в белой перчатке легла на медную ручку.
— Милости прошу, ваша милость.
Разом. Будто отрезало. Ни ора, ни толчеи, ни колоколов — тишина, тепло и мягкий полумрак.
Вестибюль встретил приглушенным светом. Ковры глотали шаги. Темное дерево панелей, зеркала в тяжелых рамах, латунь начищенная. Где-то в глубине — негромкие голоса, шелест, звяканье.
А по сторонам вдоль стен стояли служители, и вот тут я запнулся. Потому что ждал фраков. В Петербурге в приличных местах вся прислуга ходит во фраках да белых манишках — по-европейски, по-парижски. А тут… тут стояли мужики.
Здоровые, степенные, бородатые. Стояли молча, руки по швам, глядели прямо перед собой — и веяло от них не лакейством, а чем-то другим. Основательностью.
Один шагнул вперед, принял у меня пальто. Поклонился коротко, с достоинством, без всякого угодничества.
«Не половые. Не лакеи. Дворня в господском доме, вот кто. Из тех, что при барине сорок лет и барина переживут».
Дюбуа скривился.
— Мужики, — процедил он вполголоса, отдавая кашне. — В приличном месте — мужики в рубахах. Мсье, куда мы попали?
— В Москву, мсье Дюбуа. В Москву мы попали.
Он не понял. Ну и черт с ним.
Все эти голубые рубахи, все эти бороды — они тут не по бедности и не по дикости. Они тут нарочно. Как вывеска, заявление.
«Мы не Париж. Мы русский дом. Заходите, гости дорогие, тут вас накормят по-нашему, а обслужат не хуже, чем у французов. И утрутся ваши французы».
Купцы, что сюда ходят, — они этого и хотят. Им во французском ресторане неуютно: там надо помнить, какой вилкой рыбу есть, и не сморкаться в скатерть, чувствовать спиной, что половой глядит на тебя свысока. А тут — свой. Тут борода, тут рубаха, тут по-русски. Хоть и за бешеные деньги.
«Ловко. Ох, ловко придумано».
За конторкой стоял метрдотель. Немолодой, гладкий, в черном сюртуке, с цепочкой на жилете. Единственный, кто одет по-европейски.
Он глянул на нас — и в одну секунду все про нас понял. Я почти видел, как в голове у него щелкнули счеты: сюртук дорогой, не с чужого плеча. Трость с серебром. Мальчишка при воспитателе, а стало быть, из хорошего дома. Поклажи мало, значит, ненадолго. Платить будут.
— Милости просим, — произнес он, наклонив голову ровно настолько, насколько положено. — Чем можем служить?
Дюбуа выступил вперед, набрал воздуху и заговорил:
— Апартамент. Забронирован на имя воспитанника тайной советницы Анны Францевны Адельсон.
Пауза.
Гладкий метрдотель не дрогнул лицом, но что-то в нем переменилось. Спина стала на полвершка прямее.
— Разумеется. Апартамент во втором этаже, ожидает. — Он щелкнул пальцами, и от стены отделился мальчишка-коридорный. — Проводить господ.
Пока шли, я глядел.
Через открытые двери виднелся ресторанный зал. Огромный, светлый. Даже отсюда слышно было, как где-то там журчит вода.
«Фонтан. В ресторане. Что за…»