А в холле сидела публика.
За столиком у окна — купчина. Здоровенный, красный, в шубе, которую он и не подумал снять, — сидел прямо в ней, распахнутой, и она свисала с кресла до полу. Борода лопатой, пальцы в перстнях, на пузе цепь толщиной в мизинец. Перед ним стоял графин, и он что-то втолковывал двум собеседникам, тыча в стол пальцем и роняя басом слова, от которых вздрагивали соседние столики.
Рядом восседали трое господ в добротном платье, сдержанные, тихие. Эти вели себя чинно, говорили вполголоса, склонившись друг к другу.
А поодаль, в углу расположилась компания, от которой я не сразу отвел взгляд.
Четверо. Загорелые, обветренные до черноты. Одеты дорого — но неловко, будто платье с чужого плеча и жмет в плечах. Сапоги под столом торчали грубые, охотничьи. Один сидел, распустив ворот, и хохотал так, что дрожали люстры. На столе перед ними выстроилась батарея бутылок, а посреди хрустальный графин, расписной, с птицами.
И к ним, кланяясь, подходил служитель с еще одним таким же графином.
Компания взревела. Загорелый бухнул кулаком по столу так, что подпрыгнуло серебро.
— Ставь! Ставь сюда! Четвертый! Слышь, Кузьма, четвертый нынче взяли!
— Золотопромышленники, — шепнул коридорный, поймав мой взгляд. — Сибирские. Уж третий день гуляют.
«Ах, вот оно что».
Люди, у которых денег больше, чем ума, приехавшие с золотом из-за Урала и не знающие, куда его девать. Люди, для которых хрустальный графин с журавлями — знак, что ты состоялся.
«Так-так. И вот тут, стало быть, у нас золото и водится. Прямо в соседнем зале сидит, пьет и хохочет».
Мысль скользнула, но я ее придержал. Рано. Сперва оглядеться.
Апартамент оказался велик.
Коридорный распахнул двери, и я вошел — сперва в прихожую, потом дальше.
Гостиная: тяжелая мебель, круглый стол под скатертью, диван, кресла, конторка у окна. Ковер во весь пол. Печь изразцовая, теплая — я тронул ладонью. Люстра под потолком. Часы на каминной полке, тикают.
По сторонам — две двери. Две спальни.
— Ваша эта. Та, что побольше, с видом на улицу, — доложил коридорный. — Умывальная за той дверью. Ежели чего угодно — звонок вот. Дернете — придут.
Он показал шнур с кистью, свисавший у кровати.
Я сунул мальчишке пятиалтынный. Тот просиял, поклонился и исчез.
— Отдохнем часик, а там перекусим да дела обсудим, — бросил я французу и скрылся в своей комнате.
Я поставил саквояж посреди комнаты и пошел по кругу, медленно, ощупывая комнату глазами.
Окна: два, на улицу. Второй этаж. Под окнами карниз. По карнизу можно уйти влево, к водосточной трубе. Трубу я приметил еще с улицы — крепкая, чугунная, выдержит.
«Уйти есть куда. Хорошо».
Кто заходит? Коридорный может, горничная — постель стелить, полы мести. Печник — печь топить. Может, служитель с водой. То есть за день по комнатам шастает не меньше троих чужих людей. И у всякого свой ключ.
«Очень плохо».
Мебель: шкаф платяной, комод, конторка, кровать. Под кроватью пусто, тьфу. Первое место, куда сунется всякий вор, всякая горничная и всякий любопытный.
Печь изразцовая, большая. Я подошел, присел на корточки, оглядел. Дверца топки, поддувало, отдушник. За печью — простенок, узкий, темный, куда рука едва пролезет. Пыльно там, давно не метено.
Я просунул руку. Пощупал.
Кладка старая, между печью и стеной щель шириной в ладонь. А внизу, у самого пола, — карниз, выступ. Полка, считай.
Ощупал внимательнее. Место сухое, глухое, никакого сквозняка. Снаружи не видать: печь стоит вплотную, только с колен и с фонарем можно углядеть.
«А вот это уже разговор».
Я вернулся к саквояжу. Присел, отщелкнул застежки. Откинул крышку, выложил белье. Пальцы нашли шов, я сунул руку и начал вытаскивать свертки в тряпице. Понес к печи.
Лег на пол, вытянул руку в простенок. Уложил на карниз, глубоко, к самой стене. Пошарил — ровно ли легло. Присыпал сверху пылью, которой там было в достатке.
Поднявшись, отряхнул колени и отошел на три шага, приглядываясь. Сел на корточки, глянул под углом.
Все одно ничего. Темно, пыльно, глухо.
«Ладно. Пока сойдет. А после найдем место понадежнее».
Пустой саквояж — с одним бельем — я небрежно бросил в шкаф. Пусть его щупает, кто хочет.
Одежду развесил. Сорочки на плечики, сюртук расправил, воротнички в комод. Все честь по чести, как барчуку положено.
Потом стянул сапоги, повалился на кровать поверх покрывала — и понял, до чего вымотался.
Перина приняла мягко, глубоко.
«Часик. Только часик».
Я успел подумать, что в приюте сейчас, поди, обед, и Яська опять клянчит добавку у Даши, и провалился в сон.
Проснулся оттого, что в гостиной кто-то ходил. Шаги мягкие и знакомые. Кашлянули, потом скрипнуло кресло.