Я же смотрел на Лизу прямо. И видел все.
У нее в глазах не было ни капли женского. Ни искры интереса, как бывает у девушки к парню. Ни даже того легкого, девичьего любопытства к мужскому, что у них бывает к красивому офицеру.
Было любопытство к умной зверушке, которая умеет показывать фокусы.
«Я для нее не человек, — сказал я себе почти равнодушно. — Не мужчина. Не равный. Существо, которое забавно говорит».
В девяносто шестом такие барышни — другого, конечно, помола — клеились ко мне. А я выбирал, какую мне до утра оставить, а какую отослать. Сейчас она клеится, чтобы потом подругам рассказать, как говорила с дикарем и дикарь ее не укусил.
«И ничего я с этим не сделаю. Ни деньгами, ни пулями. Это в ее крови сидит — что я не ее сорта».
Лиза, не подозревая, что я ее прочитал, задала следующий вопрос:
— А в приюте у вас цветы есть? Я представляю себе серые стены, серые лица, серые одеяльца… Это, должно быть, ужасно. А цветы? Кто-нибудь разводит?
Я сглотнул через отвратительно тугой воротник.
Внутренний голос подталкивал ответить резко. Так, чтобы стереть с ее лица эту ласковую снисходительность, зло и едко.
Я перекрыл этот голос.
Если она пожалуется отцу, что приютский мальчик был с ней недобр — это завтра обернется для Анны Францевны проблемами. А сенатор Голицын глуп, но злопамятен. Не наступать. Помнить.
— Цветы у нас есть, мадемуазель. Лиза. — Я говорил ровно, медленно, на полтона ниже. — Герань на подоконнике в столовой. Одна. Бережем.
— Герань! — Лиза просияла. — Боже, как славно. Одна-единственная герань. Это очень… поэтично.
Поэтично.
Я чувствовал, как у меня еле заметно начал дергаться глаз. Маленький тик.
Лиза не заметила. Она уже придумывала следующий вопрос.
Но не успела, я уловил, как три фигуры в зеленых мундирах с красными погонами отделились от ломберного стола и двинулись в нашу сторону. Не в обход, а прямо.
Звягинцева среди них я не заметил.
Это были другие.
Лиза тоже их увидела. Глаза у нее на секунду расширились — она поняла, что чем-то пахнет.
Коротко мне улыбнулась — на этот раз почти настоящей улыбкой — и махнула веером.
— Господин Тропарев. Я надеюсь, мы еще поговорим.
И уплыла к своим — к пальмовой кадке. Прижала веер к губам и что-то быстро зашептала подругам.
А я остался стоять.
К колонне подошли трое и встали полукругом. Не вплотную, а в трех шагах. Но так, что отступать мне было некуда: за спиной колонна, по бокам они.
Вожак был длинный, тощий, с щегольской черной бородкой клинышком. Один из его спутников — пониже, плотный, с круглыми щеками. Третий держался чуть позади, как и положено пристяжному.
Бородатый посмотрел на меня и медленно расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Демонстративно. Будто давая понять: уже расслабился, все неформально.
И так же нарочито, как и предыдущие, громко заговорил:
— Господин Тропарев. Говорят, на улице быстро учатся счету. Не желаете ли партию в штосс? Для подогрева крови. — Он скользнул взглядом по своим. — Ставка пустяковая… скажем, двадцать пять рублей.
Двадцать пять рублей.
Месячная зарплата неплохого мастера.
Зал уже разворачивался в нашу сторону, я кожей чувствовал.
Бородатый чуть повел головой в сторону.
— Прошу-с. Сыграем по-благородному.
Я молчал.
Бородатый посмотрел на своих, чуть пожал плечами, развел руками — картинно, для зрителей.
— Хотя, господа, помилуйте…
Голос стал еще громче. Театральнее.
— … откуда у приютского такие деньги? Он, поди, и колоды в руках не держал. Разве что ворованные ложки считал по сиротскому ведомству!
Глава 2
Глава 2
Я не дернулся и не отвел глаз.
Полсекунды. Секунда.
Воротник давил на кадык и дышать было тяжко.
За плечом, у колонны, кто-то втянул воздух. Ждали. Ждали, что приютский вспыхнет, нагрубит, а то и драться полезет. Покажет, что он и есть та самая рвань, какой его назвали.
— Да, вы правы, господин хороший. Только ложки у нас деревянные. Серебро в других домах, в тех, где оно еще осталось. Откуда оно в приюте? — усмехнулся я.
Полсекунды зал переваривал мой ответ.
У Лизы возле пальмовой кадки дрогнул веер — поняла. Полковник с медалями отвернулся к окну, пряча усмешку в седые усы. Двое кадетов у ломберного стола переглянулись.
Имен я не назвал. Никого. Намек лег, не подкопаешься. Но в зале хватало тех, кто помнил газетные скандалы про заложенное фамильное серебро.
Бородатый насупился и дернулся.
У ломберного стола за спиной бородатого кто-то сухо хохотнул. Один раз. Коротко.
Бородатый имени не назвал. Звягинцев — назвался. Четко, по форме. А этот лез с оскорблениями безымянным.