Поднявшись, я умылся. Переоделся и пригладил волосы.
Из зеркала на меня глядел приличный молодой человек. Худой, бледный, с прямым взглядом. Ни дать ни взять воспитанник хорошего дома, приехавший в первопрестольную по семейному делу.
Я поправил манжету и вышел в гостиную.
Дюбуа сидел в кресле у окна — свежий, отдохнувший, при новом галстуке. На столике перед ним лежала раскрытая книжка, которую он явно не читал.
Завидев меня, француз поднялся и оглядел с ног до головы. Придирчиво поправил мне воротничок — я стерпел.
— Приемлемо, — вынес он вердикт. — Плечи, мсье. Держите плечи.
Я расправил плечи.
— Voilà. — Дюбуа удовлетворенно кивнул и потянулся за тростью. — Итак. Вы обещали мне обед и деловую беседу.
— Обещал.
— Тогда извольте. — Он повел рукой в сторону дверей, и в голосе его прорезалось нечто вроде предвкушения — снисходительного, ироничного, но живого. — Пройдемте. Поглядим, что здесь именуют гостеприимством.
Глава 13
Глава 13
Вниз мы спустились по широкой лестнице.
Первое, что бросилось в глаза, — это освещение. Свет лился сверху, и я задрал голову.
Потолок был стеклянный. Огромный, во весь зал, в переплетах — будто оранжерею накрыли.
«Стеклянная крыша. Инженеры, снимаю шляпу».
А посреди зала между столиками стоял бассейн. Каменный, с фонтаном. Струя била вверх, разбивалась и падала обратно, и по всему залу шло ровное журчание — под гул голосов и стук приборов.
А пол под ногами оказался не паркетный и не каменный. Гладкий, темный, сплошной.
Я легонько притопнул.
«Асфальт. Асфальт, мать его, в ресторане. Ну вы даете».
Дюбуа рядом брезгливо повел носом.
— Фонтан, — процедил он. — В обеденном зале. Мсье, они устроили купальню там, где едят. Что дальше? Козы? Гуси?
— Тише вы, — сказал я, не поворачивая головы. — Хозяин, поди, гордится.
Служитель в голубой рубахе — тут они все были в голубых рубахах, даже половые — повел нас к столику у колонны. Усадил, подал карту.
Я огляделся.
У окон, на лучших местах, сидело купечество. Шубы, бороды, перстни, цепи. Один — здоровенный, багровый — вытирал салфеткой шею, будто в бане, и ревел через стол так, что дрожали графины. Ели много и не торопясь. Пили еще больше.
Ближе к колоннам дворяне и аристократы, чуть дальше разного рода дельцы.
А у самой дальней стены стоял он. Буфет.
Черный, огромный, во всю стену, с часами наверху. Уставлен так, что глазам больно: тарелки, вазы, судки, миски. Икра в серебре, семга, балыки, заливное, грибы, языки, паштеты, пироги. А вокруг него толклись студенты и совсем простая публика.
Я моргнул.
В потертых мундирах, в стоптанных сапогах, с голодными глазами. Двое в очках, один заросший, будто из леса вылез. Толклись, подходили к стойке, платили, брали по рюмке и тут же шли к буфету, а там накладывали.
Набирали от души. Тарелки полнились с горкой: тут тебе и икра, и балык, и осетрина. Один умудрился навалить так, что сверху уже не держалось, и придерживал горку большим пальцем.
Я смотрел, ничего не понимая.
И тут дошло, и я засмеялся.
— Мсье? — Дюбуа поднял бровь.
— Гляньте. — Я кивнул на буфет. — Видите?
— Вижу голодранцев в приличном заведении. — Он поморщился. — Куда смотрит хозяин?
— Хозяин смотрит на выручку, мсье. — Я откинулся на спинку. — Купил рюмку — а закуска бесплатно.
Дюбуа моргнул.
— Но это же убыток! Они разорят его!
— Не разорят. — Я следил за студентом, который, оглянувшись, ловко подцепил вилкой еще кусок семги — про запас. — Хозяин на них теряет, а зарабатывает вон там. — Я повел подбородком в сторону купеческих столов. — Купчина не пойдет в пустой ресторан. Ему надо, чтоб гудело, чтоб полно, чтоб все видели, как он тут гуляет. А кто гул создает? Вот они и создают. Они тут вроде декорации. И всем хорошо.
Француз уставился на меня.
— Вы… вы полагаете, это нарочно?
— Уверен. — Я взял карту. — Голодных студентов он кормит задаром — а купец за них платит. Только купец про это не знает и знать не должен.
«И ведь красиво».
Дюбуа помолчал. Потом фыркнул — но уже без прежнего яда.
— Варварство.
— Коммерция, мсье. Коммерция.
Карта оказалась толстая, в кожаном переплете, и вся русская.
Ни тебе консоме, ни соусов на французский лад. Уха стерляжья, уха налимья. Ботвинья. Селянка. Расстегаи, кулебяка в двенадцать слоев. Поросенок под хреном. Гусь с яблоками. Каша гурьевская.
Дюбуа прочел — и лицо у него медленно вытянулось.
— Это… — Он перевернул страницу. Перевернул обратно. — Это все?
— Это все.