— А где кухня?
— А это и есть кухня.
— Мсье. — Он отложил карту двумя пальцами, будто дохлую крысу. — Это не кухня. Это корм. Кухня — это соус. Кухня — это когда повар берет продукт и превращает его в нечто высшее. А тут… — Он ткнул в карту. — Тут гусь. Просто гусь. С яблоками. Что тут делал повар? Он его в печь сунул. Все! За это платят?
— За это платят, — согласился я, подзывая полового.
Заказал ухи, расстегаев, кулебяки и поросенка. На двоих.
Дюбуа страдал.
— Помилуйте, у вас в стране едят, чтобы наесться, — стонал он. — Наесться! Как скот! Во Франции едят, чтобы насладиться! Каждое блюдо — это фраза, это мысль! А у вас — гора! Гора еды!
— Ага. — Я налил себе воды. — Зато у нас, мсье, не подают лягушек и не сыплют плесень на сыр.
— Плесень⁈ — Он аж привстал. — Это благородная плесень! Это культура!
— Это плесень, мсье. Культурная или некультурная, все равно плесень.
Француз захлебнулся.
Принесли уху, и Дюбуа с презрением зачерпнул ложкой. Понюхал, попробовал и замолчал. Я наблюдал с удовольствием.
Уха была наваристая, с янтарным жиром на поверхности, с перчинкой. Ложка стояла.
Дюбуа зачерпнул еще раз. Потом еще.
— Ну как, мсье? — невинно спросил я. — Корм?
— Молчите, — буркнул он, не отрываясь от тарелки. — Это… это допустимо. Это единственное исключение.
Через минуту исключений стало два: он подобрал расстегай.
Настроение у француза от еды улучшалось, и он снова полез в бутылку.
— И все-таки, мсье, вы дикари. — Он откинулся, промокнул губы. — Милые, но дикари. У вас нет вкуса. Нет утонченности. Вот у нас при дворе во времена Короля-Солнце…
— Про Короля-Солнце не надо, — попросил я, поморщившись.
— Отчего же? — не понял он.
— Оттого что они там не мылись.
Дюбуа поперхнулся.
— Что⁈
— Что слышали. — Я подцепил кусок кулебяки. — Ваш блистательный двор. Версаль, парики, кружева. А мылись раз в год, и то если случайно под дождь попали. Вонь стояла такая, что духами глушили — оттого у вас парфюмерия и завелась. От безысходности!
— Клевета! — вскинулся он.
— Не клевета. — Я жевал. — И парики ваши знаменитые — они отчего, знаете? Оттого что вши. Своих волос не отмыть, вошь заела — вот и брились налысо да напяливали конский хвост сверху. А в парике той же вши разводилось столько, что их специальной палочкой чесали. Была такая палочка, мсье. Специальная. Чтоб под парик залезть и почесать.
Дюбуа побагровел.
— Вы… откуда вы…
— А в Лувре, — безжалостно продолжал я, — нужду справляли где придется. Отхожих мест не хватало, а придворных — тьма. Вот и ходили по углам. За портьеру зашел, дело сделал — и обратно танцевать. Оттого дворец и меняли раз в несколько лет: обживались до того, что жить нельзя было. Не отмыть и вонь не выветрить! — добил я его.
— Ложь! — покраснел он.
— Правда, мсье. — Я развел руками. — А мужики наши, дикари немытые, в баню ходили. Каждую субботу. С веником. Чистые и намытые!
За соседним столом кто-то хрюкнул в кулак.
Дюбуа сидел красный, как вареный рак. Открывал рот. Закрывал.
— Откуда вы это взяли⁈ — прошипел он наконец. — Кто вам наплел⁈
— Читал, — соврал я не моргнув.
— Где⁈
— Много где, — хмыкнул я.
Он задышал. Схватил бокал, выпил залпом.
И тут я, посмеиваясь, добил:
— Да и сами-то вы, мсье, отчего здесь?
Француз поставил бокал.
— Что?
— Ну как же. — Я развел руками. — Франция ваша прекрасная. Кухня, культура, соусы, утонченность. Париж. А вы — тут, у дикарей. В стране, где едят гуся и парятся в бане. — Я склонил голову набок. — Отчего же не там? Что вас-то сюда занесло, а?
Дюбуа не ответил. Лицо у него, только что красное, вдруг стало другим. Осунулось. Складка у рта сделалась глубже, и в один миг он перестал быть надутым индюком.
Пальцы легли на ножку бокала и сжались.
— Это, — проговорил он тихо, — вас не касается.
Секунду мы смотрели друг на друга через стол.
Он бежал. Не приехал — бежал. Интересно, долги? Дуэль? Женщина? Политика?
Что-то он там натворил, мсье Дюбуа. Или что-то натворили с ним.
«Не сейчас, потом».
— Не касается так не касается, — сказал ровно. — Не мое дело!
Дюбуа моргнул явно, не ожидая от меня. Помолчал и разжал пальцы на бокале.
— Не надо было, — согласился он. И, помедлив: — Merci.
Ели молча. Потом француз оттаял, и я перешел к делу.
— Завтра поедем к матушке на могилу.
— Разумеется. — Дюбуа отставил тарелку. — Мадам Адельсон настаивала. Панихида, крест. Я поеду с вами. Как далеко?
— Не знаю, выясню. Спрошу внизу, наймем извозчика — доберемся.
И вот тут француз, уже отошедший, уже сытый и добрый, вдруг поднял бровь. И в глазах у него мелькнула ехидца.