— Не знаете? — протянул он с деланым удивлением. — Вы не знаете, как проехать к могиле собственной матери?
Он подался вперед, наслаждаясь.
— Позвольте, мсье. Сын не знает дороги к матушке? Это, простите, странно. Даже… подозрительно.
«Вот сволочь. Отыгрался».
Я положил вилку, аккуратно, на край тарелки.
Поднял на него глаза.
— Мне было четыре, — сказал я тихо. — Когда матушка померла.
Дюбуа осекся.
— Четыре года, мсье. Я отцу до пояса не доставал. — Я говорил ровно, глядя ему прямо в лицо. — Помню, как меня подняли, чтоб я через край гроба заглянул. Помню могилу. Помню, как его за руку держал и его слова! А дороги — не помню.
Француз медленно опустил глаза.
— А после отец сгинул уже в Петербурге, — добавил я. — И приют, а там совсем другое показывали!
Дюбуа замер, и лицо его сделалось виноватым.
— Простите, — глухо сказал он. — Это было… скверно с моей стороны.
— Ничего.
Наверх поднимались молча.
В номере Дюбуа сразу пошел к креслу — грузно, устало. Я постоял у окна.
Потянулся, зевнул — картинно, широко.
— Душно тут, — сказал я. — Голова тяжелая. Прокачусь по городу, погляжу.
Дюбуа вскинулся.
— Один? В чужом городе? — Он начал подниматься. — Нет уж. Я с вами.
— Мсье Дюбуа. — Я обернулся. — Не надо.
— Мадам Адельсон велела мне…
— Мадам Адельсон велела вам учить меня французскому и следить, чтоб я не опозорился в свете. — Я говорил спокойно. — Я не опозорюсь. Проедусь по улице, погляжу на дома и вернусь.
— Но…
— Мсье. — Я подошел ближе, и голос у меня стал тише. — Завтра я поеду к матери на могилу. Первый раз за столько лет. Мне надо… — Я запнулся, отвел глаза. — Мне подумать надо. Одному.
Дюбуа замер, ему сделалось неловко и стыдно за давешнюю ехидцу.
Он опустился обратно в кресло.
— Понимаю, — тихо сказал он. — Конечно. Езжайте.
Помолчал и добавил, глядя в сторону:
— Только… недолго. И берегитесь. Город чужой.
— Час, не более. — Я уже надевал пальто. — Ложитесь, мсье. Вы устали.
Вернувшись в комнату, я накинул пальто прихватил трость, из саквояжа достал список Грека и вышел в коридор, тихо притворив дверь.
Я одернул сюртук, перехватил поудобнее трость — полтора кило в набалдашнике привычно оттягивали руку — и пошел к лестнице.
Внизу, у конторки, гладкий метрдотель поднял на меня глаза.
— Изволите извозчика, ваша милость?
— Изволю. — Я подошел ближе, оперся на трость. — И вот что, любезный. Дело у меня к вам.
— Слушаю.
Я помолчал. Опустил глаза, будто собираясь с духом.
— Мне надобно узнать дорогу. К селу Богородскому. — Голос я держал ровно, но негромко. — Там, за Преображенской заставой, кажется. Погост там, туда надо!
Метрдотель поднял брови.
Всего на мгновение. Быстрый, острый взгляд — по лицу, по сюртуку, по трости. Мальчишка из хорошего дома, при воспитателе — и спрашивает про глухое село.
Странно.
Но это длилось секунду. Потом лицо его разгладилось, и он склонил голову — ровно на столько, на сколько положено.
— Разумеется, ваша милость. — Ни удивления, ни любопытства. — Богородское. Извольте не беспокоиться. Я наведу справки: и как добраться, и где приход, и к кому обратиться насчет панихиды. К вечеру буду знать.
— Благодарю.
— Помилуйте, это наша обязанность. — Он уже что-то помечал в книжечке.
«Вот и славно».
— Вы очень любезны.
— Еще что-нибудь угодно?
— Нет, любезный. Благодарю. Только извозчика — прокатиться. Душно мне.
— Сию минуту.
Он щелкнул пальцами, и швейцар распахнул дверь.
На улице ударило морозом.
У подъезда стояли сани. Извозчик — молодой, скуластый, в рваном тулупе — дремал на облучке, но при виде меня вскинулся.
— Куда, барин?
Я забрался в санки, откинулся, поплотнее запахнул пальто и, достав список, прочитал первый адрес.
— Ильинские ворота.
Извозчик обернулся, глянул с любопытством.
— Как скажете.
Полозья скрипнули. Сани тронулись и покатили прочь от Славянского базара.
До Ильинских ворот добрались быстро.
Улица солидная, купеческая: лабазы, конторы, банки. Вывески в золоте, витрины чисто вымыты. Ювелирная лавка там, где и указано. Угловой дом в два этажа, чугунный козырек: заведение почтенное.
Я велел проехать мимо. Не останавливаясь.
«Все чинно. Витрина, вывеска».
Так оно и должно быть. Снаружи почтенный ювелир. А зайдешь, попросишь как надо, назовешь кого надо — и вот тебе другой разговор.
«Пройдоха на пройдохе. Ну и славно. С такими и говорить проще».
Мысленно я записал: подворотня слева, двор проходной, у ворот дворницкая.
— Дальше, — бросил я извозчику. — На Балчуг.
Балчуг у моста, сыростью тянет с реки.