— Не я! — вдруг взвился он фальцетом. — Меня самого обманули, слышишь⁈ Обчистили!
— Денежку-то в карман клал, всю! — осклабился я.
Он замер.
— Мы работали, — сказал я. — А ты все себе. Вот и посчитаемся туточки! Сбежал-то не с пустыми руками. Где деньги, тварь?
— Нету! — Мирона затрясло. — Христом-богом, нету! Обыщи — пусто! Проиграл все… не по своей воле, обманули! Игорный дом на Моховой, приличный, господа… Князь, поручик… Мне ж давали брать гоголем ходил! Думал — удача…
Я слушал и внутри усмехался. Знакомая песня. Как лоха раскачивают, дают снять по мелочи, разжигают — а после обирают.
— А потом в одну ночь все, — просипел он, обмякая. — Векселя, расписки, казенное — до копейки. Понял только после, что вели меня. Поздно. Я сам жертва, слышишь? Такая же, как ты…
Про деньги — правда.
Нож я убрал, спрятал в сапог и похлопал слизняка по плечу. Легонько, по-свойски.
Мирон обмер, не понимая, а потом я ударил прямо в морду.
Голова его мотнулась, стукнулась о кирпич, и он охнул, сползая.
— Это за всех нас, — тихо произнес я.
Он держался за лицо, скулил, из-под пальцев текло.
— Живи долго, гнида, и мучайся. — Я оглядел его. — Хотя тебе недолго осталось.
Присел рядом на корточки.
— Добрый я, Мирошка. Ты уж поверь, а вот Анна Францевна — та бы с тебя кожу сняла. По лоскутку.
— Аннушка… — выдохнул он, и лицо его поехало, скомкалось. — Анна… Я ж ее… я любил ее, слышь? Всей душой! Так подвел, так подвел… — Он всхлипнул, потянулся ко мне грязной пятерней. — Как она там? Скажи, как она…
Мне стало противно.
Обчистил, ославил на весь Петербург, бросил бабу у разбитого корыта.
Я сплюнул и пошел к выходу из подворотни не оборачиваясь. За спиной он еще бормотал, звал — сипло, жалко. Я не слушал.
В голове еще ворочалась муть от его скулежа, от «Аннушки» хотелось отмыться.
Ноги хлюпали по черной жиже. Впереди улица делала колено, и там, у стены, кучковались трое.
«Спокойно. Мимо. Ты никто. Драный армяк, пустой карман».
Я сгорбился сильнее, шаркнул к другой стене — обойти.
Не вышло.
— Э, паря. — Здоровый отлепился от стены, шагнул наперерез. — Куды намылился?
Головы я не поднял. Шмыгнул носом.
— Домой, милые. Домой иду.
— Домой он. — Второй, поменьше, с гнилым передним зубом, зашел сбоку. — А чего это ты, паря, от нас жмешься? Али брезгуешь?
— Не брезгую, — просипел я. — Куда мне.
Они окружали неспешно. Один спереди, двое по бокам. Сзади — стена.
«Только этого не хватало».
— Рвань. Взять нечего, — брезгливо бросил гнилозубый, дернув меня за рукав армяка.
— Стой. — Третий, что молчал, вдруг подобрался. Ткнул пальцем вниз. — А ну глянь. Глянь на копыта евонные.
Все трое опустили глаза к моим сапогам.
— Ух ты, — протянул гнилозубый, и в голосе прорезалась ласка. — Целенькие, и подошва на месте.
Он задрал ногу, показал свою рвань.
— А у меня гляди какие, паря. Гляди. Дырка на дырке. — Он ощерился. — Сымай давай. Мои теперча.
Я вжал голову в плечи, ссутулился, задрожал — весь, мелко.
— Милые… — заскулил я, и голос вышел тонкий, дрожащий. — Христом-богом… не бейте только. Все сыму, все… только не бейте, родненькие…
— Во умный. — Гнилозубый заржал, довольный. — Сымай, сымай.
Я нагнулся — послушно, суетливо. Сверток соскользнул из-под мышки, лег у ноги. Пальцы затряслись, полезли к голенищу — вроде стягиваю, а сам никак не совладаю от страха.
— Ну! — рявкнул здоровый. — Долго?
— Сымаю, сымаю… — Я возился, дергал сапог. — Не получатся, не идет!
— Да ты врешь. — Гнилозубый оскалился, и от него дохнуло луком. — Чего копаешься? А ну дай сам стяну.
И нагнулся.
Сам полез — обеими руками, за голенище, торопясь. Я поддернул ногу, будто подаю сапог. Он вцепился, потянул на себя, довольно крякнул — и в этот миг я перенес вес назад, на руки, и вбил каблук ему в лицо.
Отдало в пятку, в колено. Под каблуком мягко чмокнуло и хрустнуло.
Гнилозубый всхлипнул, коротко, по-детски — и опрокинулся на спину, задрав колени, зажав лицо ладонями. Между пальцев потекло, черное в желтом свете. Он засучил ногами по грязи, замычал, захлебываясь кровью и соплями.
Здоровый дернулся и потянулся ко мне лапами.
Схватив сверток с тростью, я крутанулся и зарядил здоровяку прямо в лоб.
Голова у него мотнулась, глаза уплыли, разъехались и он начал падать.
Третий наконец очнулся — отступил на шаг, зашарил за пазухой, лицо перекосило.
Прыжок вперед, и я просто без затей ткнул ему тростью в пузо, он охнул и согнулся, а я добавил сверху, его аж на карачки бросило.
Я развернулся и рванул. Из подворотни в переулок, наотмашь, разбрызгивая черную жижу. Ноги скользили, разъезжались на утоптанном снегу, я ловил равновесие руками.