Кадет натянул на лицо снисходительную усмешку, сделал картинный жест в сторону ломберного стола — для зрителей. Голос поднял на полтона:
— Что ж, господин Тропарев. Раз вы такой знаток серебряных дел… — тонкая усмешка, — может, и в штоссе разбираетесь? Окажите честь.
Я не двинулся, глянул на него, а потом произнес — мягко, доброжелательно, тоном обходительного провинциала, который не уверен, что правильно расслышал, и страсть как не хочет обидеть человека:
— Простите, господин?..
Бородатый выпрямил спину, вздернул подбородок и представился — сквозь зубы, с подчеркнутым достоинством, чтобы хоть как-то отыграть потерянный темп:
— Граве. Аркадий Львович. Первый кадетский корпус.
Я кивнул. Очень легким наклоном головы. На самой грани между вежливостью и насмешкой.
— Благодарю, господин Граве. Теперь хоть знаю, кто такую честь оказывает. Почему же и не сыграть. — Я позволил себе улыбку. — Только уговор, господа: я в этих ваших штоссах не мастер. У нас в приюте, конечно, тоже играли. Но отчего не поучиться у благородных людей. Авось чему дельному научите.
В зале кто-то хмыкнул. Полковник снова спрятал усмешку в усы.
— Что ж, господа. — Граве оправил мундир и кивнул своим. — Раз гость не возражает — присоединимся. Господин Тропарев, мы ведь не дикари, чтоб смотреть, как человек один отдувается.
И мы прошли к столу, я опустился на стул. Сел свободно, чуть ссутулившись.
Седобровый банкомет — в центре, колода у него. Лицо доброе, мягкое, как у дедушки с рождественской открытки. Только глаза не дедушкины — сухие, спокойные, оценивающие.
Круглощекий плюхнулся напротив, дыша на меня коньяком. Третий обошел стол и опустился слева от банкомета. Сам Граве сел по правую руку от седого — место хозяйское, напротив гостя.
— Извольте, юноша, — благодушно прогудел банкомет, и колода в его пальцах ожила. — Правила нехитрые. Берете карту — любую, какая по сердцу. Кладете на нее куш. Я мечу талию. Налево пойдет ваша карта — выиграли, дана. Направо — моя, бита. Вот и вся премудрость.
Говорил со мной как с дитятей. Тепло, подробно, по головке гладил каждым словом.
«Объясняет правила. Как лоху. Молодец, дед. Усыпляй, усыпляй».
— У нас ставка легкая, — вставил Граве, постукивая пальцем по сукну. — По двадцать пять рублей кон. Не люблю, знаете ли, мелочиться. Кровь не греет.
Я почесал затылок, посмотрел на сукно, как мужичок на ярмарке на цену за гуся.
— Двадцать пять, — вздохнул я. — У нас, простите, на сухари играли и щелбаны. Но раз благородные люди говорят, что кровь не греется — что ж. Прогреемся вместе.
Кадет рядом со Звягинцевым хохотнул в плечо. Кто-то за спиной хмыкнул. Сам Звягинцев чуть скривил губы — то ли в улыбке, то ли в сторону Граве.
— По двадцать пять, — кивнул я. — Только, господа, наперед: с моим умом промахнешься — без штанов выйдешь. А штаны казенные, мне их вечером сдавать.
Лиза за пальмой прыснула в веер.
Я несмело выудил из кармана двадцать пять рублей. Положил, чуть помяв пальцами, как кладут чужие деньги те, кому они редко попадают в руки. Граве усмехнулся.
Каждый из четверых отложил перед собой по двадцать пять. Граве — небрежно, не считая. Круглощекий — с легким щелчком. Третий — молча.
Седой обвел стол взглядом и кивнул.
— Господа выбирают карту.
Я взял семерку. Положил перед собой.
Граве выбрал валета. Круглощекий — десятку. Третий — даму.
— Куш на месте, господа?
Кивки.
Банкомет заметал — мягко, парами, с тихим шорохом по сукну. Налево. Направо. Налево.
Семерка моя легла налево.
— Дана, — развел руками банкомет.
Валет Граве — направо. Бита.
Десятка круглощекого — налево. Бита.
Дама третьего — направо. Бита.
— Везет же сиротке-то, — благодушно протянул кто-то из стариков, наблюдавших со стороны.
Круглощекий хмыкнул. Граве дернул челюстью, отслюнил из стопки следующие двадцать пять и шлепнул на сукно.
— Еще, — буркнул он.
«Завелся. Хорошо. Заводись, кадет».
Я не угадывал. Я считал.
Каждую карту, что банкомет вынимал и клал на сукно, я держал в голове. Масть, цифру, очередность. На Сходненской был катран — я туда полгода ходил. Сначала сидел в углу, тянул пиво и запоминал, как работают каталы: кто метит колоду ногтем, кто гнет, кто просто считает лучше всех за столом. Заодно и парочке фокусов выучился — там Семен Андреич, дядя Сема, охотно показывал тем, кто умел молчать, и за совсем смешные деньги.
Седой метал чисто. Идеально чисто — ни вольта, ни подрезки, ни заломанного уголка. Честнее некуда.
«Значит, шулерит не картой. Усыпит, раскачает, доведет стол до куража — а там лохи сами себя обчистят. Жадность вернее любой крапленой колоды. Класс, дед».