«Прогулялся, называется, — думал я, глядя на плывущие огни. — Хотел по-тихому. Адресам поглядеть, а вышло… как всегда вышло».
Я усмехнулся про себя, устало. Злость на Мирона отпустила.
«Ладно. Хоть узнал, где скупщики сидят. И куда не соваться. И эту гниду повидал. Не зря сходил».
Сани свернули, и впереди, в конце улицы, засветились окна «Славянского базара».
Я подхватил узел с барахлом, зажал под мышкой трость, которую вытащил из дерюги, и двинулся к дверям. В голове крутилось: горячего чаю, помыться и спать. Про то, как выгляжу, я начисто забыл.
Швейцар выставил руку и глянул сверху вниз — брезгливо, как на собаку.
— Куды прешь⁈ — рявкнул он. — Тут тебе не ночлежка. Пшел, пшел отсюдова.
Я опешил, а потом сообразил.
«Ах да. Я ж чучело чучелом».
Тут же стянул с себя тулуп и содрал шапку, оставшись в одной рубахе, сунул все швейцару:
— Выкинь.
Он принял ворох машинально и прижал к груди. Замер с открытым ртом. Глаза выкатились — стоял, хлопал глазами, переводя взгляд с грязного тряпья в своих руках на меня.
А я, не дожидаясь, пока он очухается, шагнул мимо него прямым ходом внутрь.
Вошел, огляделся. У конторки — метрдотель. Тот самый, с книжечкой, с которым я уговаривался про Богородское.
К нему и направился.
Сзади хлопнула дверь. Видимо, швейцар опомнился и кинулся за мной — торопливо, тяжело топая, — не то остановить, не то заслонить меня от господских глаз. Нагнал, навис над плечом, задышал в затылок, готовый вот-вот ухватить.
Но я уже облокотился на конторку и заговорил — ровно, спокойно, по-хозяйски:
— Любезный. Постоялец из шестнадцатого нумера. Вернулся вот.
Метрдотель поднял на меня глаза. Выучка боролась с изумлением: прошелся взглядом — только брови дрогнули.
— Ваша милость, — произнес. — С благополучным возвращением.
Швейцар за спиной услышал «ваша милость» и осекся. Рука, тянувшаяся к моему локтю, повисла. Он потоптался, посопел, еще раз глянул на меня — уже с опаской, будто извиняясь, — и, пятясь, отвалил обратно к своим дверям. А что барин чумазый — то не его ума забота.
Метрдотель выдержал паузу, а потом все же позволил себе проговорить — тихо, склонившись через конторку:
— Осмелюсь спросить… с вами все в порядке? Вам не требуется помощь? Доктор, быть может? Или… — он понизил голос еще, — послать за приставом?
— Не требуется. — Я усмехнулся, отчего на щеке треснула корка грязи. — Спасибо, любезный. Прогулялся вот по городу. С местными характерами не сошлись.
Метрдотель понял все — и ничего не понял, как и положено хорошему метрдотелю, — и кивнул.
— Досадное недоразумение, — молвил он бархатно. — Москва велика, ваша милость, публика разная. Впредь, ежели угодно проехаться, извольте предупредить — я дам провожатого из наших. Спокойнее будет.
— Учту.
— Кстати. — Он оживился, вспомнив. — Дозвольте доложить. Насчет вашего дела я справился. Село Богородское, за Преображенской заставой. Дорога известная, верст десять-двенадцать. За день обернетесь свободно и к вечеру назад.
— Вот и славно. — Я оперся на трость. — Тогда так. Извозчика мне к утру, пусть будет этот же, с которым сегодня ездил. К семи разбудите и часам к восьми тронемся.
— Еще что-нибудь угодно?
— Угодно. — Я оглядел себя. — Платье мое почистить надо и сапоги отмыть. Пришли человека в нумер.
— Сию минуту, ваша милость. — Метрдотель уже делал пометку в книжечке. — Горячей воды прикажете? Ванну?
— Прикажу, и чаю. Большой чайник.
— Все будет.
Он щелкнул пальцами — из бокового коридора вынырнул малый в голубой рубахе — и метрдотель вполголоса, скороговоркой отдал распоряжения.
Я поднялся по лестнице, устало держась за перила, оставляя на ковре черные следы. Малый семенил следом, готовый принять вещи в чистку.
У двери шестнадцатого нумера я перевел дух, толкнул створку — и вошел.
Дюбуа вскочил с кресла как ужаленный. Лицо его, едва он меня увидел, прошло путь от облегчения к ярости за одно мгновение.
— Мсье!!! — Он выбросил руку в мою сторону, задохнулся, набрал воздуху. — Вы… вы себе позволяете… Да вы хоть понимаете⁈
Глава 16
Глава 16
Я прошел мимо, стянул с себя грязные штаны, под которыми прятались брюки, и опустился в кресло. Ноги гудели.
— Тише, мсье.
Дюбуа заметался по гостиной — от окна к двери, от двери к столику, где стоял початый графин. Руки его жили отдельной жизнью: то взлетали к вискам, то рубили воздух, то хватались за спинку стула.
— Тише⁈ Вы мне говорите «тише»⁈ — Голос сорвался на фальцет. — Мы же условились, мсье! Кажется, у нас был уговор: я не лезу в ваши дела, а вы не втягиваете меня в свои эскапады! А это как прикажете называть⁈