За соседним сидели столом трое сибиряков — те самые, что третий день гуляли напоказ, — опохмелялись мрачно и сосредоточенно. Один, рыжебородый, с лицом как печеное яблоко, тянул рассол прямо из горлышка и морщился.
— … тыщу двести, — донесся его сиплый бас. — Как есть тыщу двести, Пантелей Игнатьич, за один присест спустил. Банчок метали, а мне карта не шла, хоть плачь.
— Нишо, — гудел сосед, багровый, в распахнутой поддевке. — Мне вон Ерема третьего дня полторы уложил. И ничего, живой. Деньги — вода, отобьется.
— Отобьется… — вздохнул рыжий и снова присосался к графинчику.
Сели мы у окна. Половой поставил самовар, принес расстегаи, икру, балык, калачи. Дюбуа поглядел на все это без вчерашнего презрения — распробовал, видать, накануне, — но лицо для порядка держал кислое.
Ели молча. Я запивал чаем, глядел на страдающих купцов и от нечего делать завел разговор.
— А давно вы в России, мсье?
Дюбуа поднял бровь, промокнул губы салфеткой.
— Второй год.
— Второй? — Я даже удивился. — А по-русски чешете чисто. Не всякий за второй год так выучится.
Комплимент ему польстил: француз приосанился. Но упустить случай задрать нос не мог.
— Что ж поделать, мсье. — Он снисходительно повел плечом. — Приходится. Не все ведь изволят изъясняться на цивилизованном языке. Иных, — он покосился на храпящего в углу купчину, — иных и вовсе понимаешь с трудом.
Я устало прикрыл глаза.
«Ну, куда без этого. Париж, Лувр, цивилизация. Сидит в чужой стране на чужие деньги — и нос дерет».
Спорить не хотелось.
— Угу, — только и сказал я. — Допивайте, мсье. Пора.
К крыльцу подали сани. На облучке сидел он — вчерашний. Прохор, кажется, так его звали. Увидев меня, он расплылся в улыбке и сдернул шапку.
— Доброго утречка, барин! Как почивали? — Он приплясывал на морозе, довольный. — А я, вишь, снова вас везть подрядился. Сказали — того же, дескать. Уж я расстарался, кобылку овсом покормил, дорогу разузнал…
— И тебе не хворать. — Я забрался в сани, Дюбуа полез следом. — До Богородского домчишь?
— А то. — Он плюхнулся на свое место и обернулся, понизил голос, заговорщицки подмигнул: — А вы, барин, после вчерашнего-то как? Оклемались? Ну и напужали вы меня давеча, я уж думал…
Дюбуа насторожился и вытянул шею.
Я быстро приложил палец к губам.
Прохор осекся, стрельнул глазами на француза, все понял — и расплылся в понимающей ухмылке. Кивнул: мол, могила, барин, ни словечка.
— … думал, замерзнете, ожидая, — гладко закончил он. — Морозец-то вон какой стоит. Ну, с богом! Н-но, милая!
Сани тронулись, полозья запели по укатанному снегу.
Дюбуа поерзал, покосился на меня, но спрашивать не стал.
Москва плыла мимо — утренняя, деловая, улицы запрудили ломовые подводы, разносчики драли глотки, из лавок тянуло свежим хлебом и дегтем. Дворники скребли тротуары. Гимназисты бежали к урокам. Проплыли золоченые ворота монастыря, за ними потянулись деревянные окраины, заборы, огороды под снегом. Дома мельчали, редели, расступались — Москва понемногу отпускала нас за свои пределы.
Ехать было долго. Дюбуа заскучал первым — зевал, вертелся. Я тоже маялся от безделья, и в голову пришла идея скоротать дорогу с толком.
— Мсье. Раз уж едем. Может, урок проведете.
Француз оживился%
— Извольте. С чего начнем?
— С простого. Дорога, сани, лошадь, снег.
— La route, — начал он, приосанившись. — Повторяйте. La route.
— Ля рут.
— Le traîneau. Сани.
— Ле трэно.
— Le cheval. Лошадь.
— Ле шваль, — хмыкнул я.
Так и покатили — верста за верстой. Дюбуа поправлял мой выговор, кривился, заставлял повторять, я послушно тянул.
За разговором и дорога пролетела. Поля были белые, ровные, кое-где чернел лес. Проехали одну деревеньку, другую: избы под снегом, дымки над трубами, брехали собаки. А там впереди, на пригорке, над крышами поднялась она.
Церковь.
— Не к селу правь, Прохор, — сказал я. — К церкви. К самой паперти.
— Это можно. — Он тронул вожжи, сворачивая. — Церква у них справная, барин. Стоит, почитай, сто лет.
Церковь была деревянная, старая, темная от времени. Бревенчатые стены посерели, сруб осел, шатровая крыша поросла где мхом, где снегом. Маковка одна, крытая лемехом — деревянной чешуей, — и на ней покосившийся крест.
Прохор осадил кобылу у покосившейся ограды. Я вылез, огляделся, Дюбуа выбрался следом, поеживаясь, поглядывая на почерневшие бревна без всякого почтения.
— Ждать тут будешь, — бросил я извозчику. — Мы недолго.