Толкнул тяжелую дверь, она поддалась со скрипом, я шагнул внутрь и сразу перекрестился.
Внутри — полумрак и холодно, пахло воском и ладаном. Свет цедился сквозь узкие оконца, ложился на потемневшие иконы в скромных окладах, на истертый пол, на несколько горящих свечей у алтаря. Пусто и тихо. Только где-то в глубине что-то шаркнуло.
Из бокового придела вышел священник.
Немолодой — далеко за шестьдесят: сухой, сгорбленный. Ряса на нем выцвела, обтрепалась по подолу. Борода седая, редкая, а лицо изрезано морщинами, глаза выцветшие, слезящиеся. Руки, когда он их сложил, оказались узловатые, в старческих пятнах, с распухшими суставами.
— Мир вам, — проговорил он негромко, разглядывая нас. — С чем пожаловали, добрые люди?
— Здравствуйте, батюшка. — Я снял шапку. — Дело у меня. Мать тут схоронена. На вашем погосте. Хочу могилу отыскать, панихиду заказать.
Священник кивнул, ничему не удивившись — видать, бывало и такое.
— Богоугодное дело. — Он пригляделся ко мне пристальнее. — А как звали покойницу-то, чадо? В каком году преставилась?
И тут я запнулся. Имя, я его не знал. Не мог вспомнить, не было его в воспоминаниях Арсения.
Помнил другое — теплые руки и голос, тихий да певучий. Лицо — смутно, будто сквозь воду. А имя — нет.
«Вот же… И чего сказать?»
— Не помню, батюшка, — выговорил я глухо. — Мал был, когда схоронили. Совсем мал. Фамилия — Тропарева. А имени… не помню. Годов десять тому или одиннадцать.
Священник посмотрел на меня долгим взглядом.
Ничего не сказал, а Дюбуа лишь хмыкнул.
Стыдно стало и неловко. Хотя и не моя вина.
— Пойдем. — Он тяжело вздохнул. — В книгах поглядим. Раз фамилия есть да годы — сыщем.
Он повел меня в тесную каморку при церкви — не то ризницу, не то кабинет. Дюбуа с нами не пошел, остался на улице.
Коморка была простая: стол, лавка и свечной огарок. На полке — тяжелые книги в кожаных переплетах, потрепанные. Метрические приходские.
Священник снял одну, послюнил палец, начал листать — медленно, водя пальцем по строкам, шевеля губами. Я стоял и ждал.
— Тропарева, стало быть… — бормотал он. — Восемьдесят седьмой… нет. Из какой деревни-то были, не скажешь?
— Не скажу, — повинился я. — Тут где-то. Рядом.
— Ну, поглядим, поглядим…
Листал он долго. Свеча оплывала. Наконец палец его замер.
— Вот. — Он склонился ниже, вчитываясь. — Есть такая. Тропарева. Из деревни Кузьминки, тут верстах в трех. — Он поднял на меня глаза. — Матрена. Матрена Тропарева. Дочь Игната. Преставилась в лето осемьдесят седьмое, от горячки. Одиннадцать годов тому. Она?
Матрена.
Я перекатил имя в голове, примерил. Ничего не екнуло, не отозвалось. Матрена, дочь Игната. Пустой звук.
— Она, — сказал я с комком в горле. — Она, батюшка. Матрена.
— Ну, вот и сладилось. — Священник закрыл книгу. — Панихиду, значит, отслужим. По рабе Божией Матрене. Идем, покажу, где могилка то, сам и не найдешь поди. Погост за церковью.
Мы вышли. Дюбуа топтался у паперти и побрел следом.
Погост лепился за церковью, на склоне — покосившиеся кресты, занесенные снегом холмики, редкие голые березы.
Священник шел впереди, привычно пробираясь между могил, и остановился у дальнего края.
— Тут.
Крест.
Простой, деревянный, серый. Покосился набок, вот-вот повалится. Ни оградки, ни плиты, ни надписи, ну да откуда деньги на такое богатство. Холмик едва угадывался под снегом. Одиннадцать лет никто не ходил.
Стоял я над ней и не знал, что делать.
Вот он, долг, за которым ехал. Крест, о котором говорил Анне Францевне — «холодная земля, покосившийся крест, без присмотра». Все как сказал.
Силился выжать его из себя что-то, ждал, что вот-вот подкатит к горлу, — а внутри пустота, как и в церкви. Стоял над чужой могилой. Кто она мне? Мать мальчишки, в чьем теле я живу. А мне — кто?
«И все-таки. Все-таки она меня родила. Ну, не меня. Его. Значит — меня».
Я снял шапку, стоял с непокрытой головой на морозе.
«Спи спокойно, Матрена дочь Игната».
Постоял так. Молча. Священник поодаль тихо шептал что-то, крестился. Дюбуа замер в стороне, глядел под ноги.
Потом я нагнулся, подправил крест — качнул, притоптал снег у основания, чтоб стоял ровнее. Ненадолго. До лета.
— Батюшка. — Я обернулся. — Панихиду отслужите нынче. А еще вот что.
Полез за пазуху, достал деньги и протянул четвертную.
— Возьмите. По лету крест новый поставьте, дубовый. И оградку. Холмик поправьте, обложите. — Я вложил бумажку в узловатую руку. — Чтоб по-людски все было. А я приеду — проверю.
Священник взял деньги. Поглядел на них, потом на меня — долгим, тихим взглядом. И в глазах его я снова прочел укор — мягкий, но ясный.