Дюбуа кивнул.
Поднялись в номер, разошлись по спальням. Я разделся, лёг. Сытость и усталость навалились разом — и я провалился в сон, не успев додумать ни одной мысли.
Проснулся рано. Серый свет едва сочился в щель меж штор.
С минуту лежал, глядя в потолок, собираясь, а потом внутри щёлкнуло привычное: «Пора».
Сегодня — золото.
Я поднялся и оделся. Выждал, прислушался — тихо, только половой где-то в коридоре гремел вёдрами. Тогда прошёл к печи.
Изразцовая, тёплая ещё с вечера. Присел, запустил пальцы. Нашарил и вытащил.
Свёрток, и тут же в свою спальню. Я перебрал вещицы, осмотрел каждую. Всё цело, и завернул обратно.
Достал из шкафа саквояж и всё туда аккуратно сложил. Оставлять оружие тут и идти пустым мне показалось глупостью. Моей кобуры тут не было, и что делать? За пояс сунуть? Да только за поясом выпирает, или оступлюсь, и вывалится под ноги. В карман? Так неудобно: по рёбрам бьёт.
Нет, в сапог, пожалуй, за голенище. Оттуда не выпадет, и не видать, а достать — секунда. Не так ловко, как из-за пояса или кармана, зато надёжно.
Я сунул револьвер в сапог, приладил, прошёлся по комнате — проверить. Не жмёт, не выпирает, не брякает.
Вышел в общую гостиную. Дюбуа уже сидел там, увидел меня, привстал было, потом опустился.
— Доброе утро, мсье, — проговорил осторожно.
— Доброе, — кивнул я.
— Вы… уходите? — только и спросил, покосившись на саквояж в моей руке.
— Ухожу. Дела.
— А… когда вас ждать?
— После обеда, — сказал я. — А может, и к вечеру. Как выйдет. — Помолчал, добавил: — Не пропаду. Телеграмму Анне Францевне дайте, что доехали, что всё ладно. Про остальное — как условились, сам ей расскажу.
— Разумеется. — Он кивнул и помялся. — А… обедать без вас?
— Без меня. Не ждите.
Половой принёс мне кофе да пару калачей с маслом. Перекусил и поставил чашку.
— Ну. Бывайте, мсье. Не скучайте.
Дюбуа только кивнул, глядя мне вслед; я подхватил саквояж и вышел.
На улице, поймав извозчика, назвал адрес.
Приехав, я огляделся и двинулся к салону.
«Скупка. Ссуды под заклад. Золото, серебро, каменья. Аронъ Мовшевичъ Кацъ». За мутным стеклом — витрина с часами, портсигарами, кольцами.
Я толкнул дверь. Звякнул колокольчик.
За прилавком, под лампой с зелёным колпаком, сидел хозяин — сухонький, лысоватый, в потёртом сюртуке и очках на кончике носа. Поднял глаза, оглядел меня — молодого, но чисто одетого, с саквояжем, — и лицо его сделалось приветливо-непроницаемым.
— Чем могу служить молодому человеку?
— Продать хочу. — Я подошёл к прилавку. — Вещицу.
— Отчего ж не поглядеть. Показывайте.
Я щёлкнул саквояжем, достал свёрток. Развернул — но не весь. Вынул одно колье, положил на сукно под лампу.
Хозяин жадно глянул и тут же поскучнел лицом.
— Мда-с. — Он взял колье двумя пальцами, повертел лениво, будто нехотя. Достал лупу, вставил в глаз. Поглядел. Оттопырил губу. — Ну, что вам сказать, молодой человек. Вещица… так себе. Золото низкой пробы, видите — тускловато. Камни… — он поцокал языком, — камни с изъяном. Мутноваты. Вот тут трещинка, вот тут пузырёк. Жемчуг — стар, того гляди облезет. Работа грубая, старомодная, нынче такое не носят. Переплавлять только.
Я слушал молча. Знакомая песня.
— Сколько? — спросил я коротко.
Хозяин снял лупу, вздохнул горестно, как над покойником.
— Ну… рублей четыреста. От силы.
Четыреста. За вещь, что стоила три тыщи. Он сбивал в семь раз, пробовал на дурачка.
Я наклонился, забрал колье со стойки — спокойно, неторопливо, — и стал заворачивать обратно.
— Ну, бывайте, Арон Мовшевич. Не сошлись.
— Куда ж вы, куда! — Он подался вперёд. — Погодите горячиться! Молодёжь, всё бегом… Ну, положим, я погорячился. Приплачу, пятьсот.
— Прощайте.
— Шестьсот!
Я посмотрел на него и сказал — негромко, веско:
— Арон Мовшевич. Я к вам не с улицы. Я от Спироса. Знаете такого? С Невы. Он вам кланяться велел и адресок ваш дал — сказал, человек серьёзный, дела ведёт честно, не жмётся. — Я выдержал паузу, глядя ему в глаза. — А вы мне — четыреста. За такую вещь. Нехорошо. Придётся ему всё высказать.
Лицо у хозяина переменилось — маска скуки сползла, глаза сделались цепкими.
— От Грека, значит, — протянул он раздумчиво. — Что ж вы сразу-то не сказали, молодой человек… это меняет. Спироса уважаем, достойный сын своей матери. Ну, коли от него… покажите-ка, что там у вас ещё. Всё показывайте, не таитесь. Раз серьёзный товар.
— Не всё сразу. — Я вытащил снова колье и ещё положил серьги и одно кольцо. — Вот. Гляньте.
Начался торг.
Хозяин крутил, цокал, поминал изъяны — но уже не ронял цену в пол, а бился за каждую полусотню всерьёз. Я скинул от цены Паланто для торга и приличия. Ссылался на пробу, на чистоту, на работу.