Дернулся, куда там — не вырваться.
И тут я почувствовал нож у самой шеи.
— Здорово, залетный, — сипло проговорил мужик в самое ухо и дохнул перегаром.
Ну вот, допрыгался. Прямо сейчас пырнет — и все.
Я рванулся — без толку. Внутри взвыло, меня охватили разом злость и бессилие. И ведь ствол в сапоге, вот он, а не дотянуться.
— Э! Э-э! — сорвался плюгавый. — Вы че⁈ Мы ж так не… — И захлопнулся.
Скупщик часто задышал. И заюлил — торопливо, вкрадчиво, спасая шкуру:
— Вы чего ироды удумали? Где стоите-то? В лавке? Не в переулки. Вы это бросьте то!
— Заткнись, — рыкнул здоровый, не убирая ножа.
— Ко мне околоточный к вечеру зайдет! — Плюгавого несло, он не мог остановиться, слова лезли комом. — Ко мне! По вам и так каторга плачет, а тут удавка!
Замолчал и задохнулся.
Хват на секунду ослаб. Нож отошел от горла.
«Давай, крыса. Пой».
И над своей вжатой в доски головой я почуял, как скрестились два взгляда бандитов.
Скупщик наболтал лишку. При мне он струсил и сдаст, теперь на те же весы, на которых лежала моя шея, оказалась и его.
Плюгавый допер — я услышал, как он сглотнул. Побелел, поди.
Секунда, две. Здоровый сопел над ухом.
— Да ну на хер. — Парень в оспинах сплюнул и первым не выдержал. — Наплел, гад, а все одно — на кой нам мокрота, то его дела, не наши. Гребем и валим.
Здоровый еще нож у лица держал, думал.
Потом отпустил.
— Живи, залетный, — отшвырнул он меня от прилавка.
Отдышаться мне не дали, тут же навалился второй и пошел шарить по карманам. Быстро, умело. Рванул цепочку — часы с мясом, аж жилетку разодрал. Обхлопал, обжал, вывернул все, до подкладки.
«Терпи. Терпи, Сеня. За все сочтемся».
Все запомнил и оспины на роже у рябого и родинку на шее у здорового. Все запомню, суки.
Здоровый тем временем сгреб с пола саквояж и трость.
— Тяжелая, — с удивлением прогудел он.
«Уходит. Уходит мое золото», — мелькнула мысль, а рука уже лезла в сапог, но тут меня подняли.
— Дернешься следом — вернемся, — бросил рябой мне в ухо, подымаясь. — И тогда уж без разговоров. Понял?
Дверной колокольчик весело так, гад, звякнул.
Я выдрал наконец револьвер и кинулся на улицу.
А там все было так же спокойно, оглянувшись, я бросился в ближайший переулок.
— Урою, черти, в землю вобью, — вырвалось из меня.
Я замер, пусто, ни души.
— Твою ж мать, — ругнулся и вернулся в лавку, спрятав ствол в карман. Лавка меня встретила причитаниями хозяина.
— Ой, батюшки! Обобрали-и! Дочиста! И кассу, ироды, и вас, барин! — Он заметался, задергал ящики, схватился за плешь. — Средь бела дня! Лихие люди! Да что ж деется-то!
Складно выл. Заламывался, причитал — ну чисто пострадавший. Сидел человек, торговал, налетели злодеи, всех подчистую. Не подкопаешься.
«Ишь, как заголосил. С чего бы, а?»
Я глянул на него.
Он на миг споткнулся на полуслове и завел сильнее:
— Ой, барин, обобрали-и! И тебя, и меня! Средь бела дня!
— В полицию пойду, — выдал я, попытавшись добавить в голос растерянности. — К околоточному. Заявлю. Пусть ищут.
— И сходи, — легко согласился плюгавый. — Отчего не сходить. Я разве против? Сходи, барин.
Он покивал, а потом вкрадчиво и участливо, будто добра желая, добавил:
— Только вот что. Придешь, а околоточный тебя перво-наперво: «Что унесли-то? Ну, что забрали?»
— Саквояж. Кошель. Часы.
— А в саквояже? — Он глянул остро. — В саквояже-то что было, барин?
Я промолчал.
— Вот то-то. — Плюгавый вздохнул сочувственно. — Каменья. Золото. А он и спросит: «Откуда, мол, у тебя, у отрока, эдакое добро? Чье?» — Развел руками.
Про себя я лишь ухмыльнулся, сделав задумчивое лицо.
— И это ишо полбеды. — Он понизил голос. — Ты ж от Спироса пришел, верно? А Спирос людей просто так не шлет. Абы кого не шлет. — Проверять они станут, кто таков. А как проверят да не сойдется чего, так тебя и начнут трясти. Не грабителей — тебя. Ой, беда выйти может.
Он поцокал языком, будто и вправду за меня болел.
— Оно тебе надо, парень? В твои-то годы? Плюнь. Радуйся, что живой. Кабы не отговорил я их — лежал бы тут с распоротым горлом, а твое все одно унесли бы. А так — жив. Цел. Молодой ишо, наживешь. Иди с богом да забудь и меня забудь. Не было ничего.
Складно пел. И ведь все правда. Каждое слово. В полицию мне ходу нет.
Плюгавый все плел про «иди с богом», про «жив остался», а я уже не слушал.
В голове проворачивалось другое.
«Знал ты их и откуда они, так что с тебя и начнем».
— Слышь, хозяин, — сказал я ровно. — А серебро у тебя есть? Столовое. Вилки там, ложки.
Плюгавый осекся. Захлопал глазками.