На углу свистнул ваньку — первого попавшегося, ободранного, на клячонке.
— На Хитровку. Гони.
Ванька обернулся, крякнул.
— На Хитровку? Барин, а надо ли? Место лихое…
— Гони, сказал.
Поехали.
Клячонка потрусила, разбрызгивая копытами бурый снег. Ванька, ссутулившись, помахивал кнутом, что-то бубнил под нос — не то песню, не то жалобу на мороз. Я его не слушал. Сидел, глядел в облезлую спину извозчика, а перед глазами прокручивалось все — с самого начала, по порядку.
Разложим, Сеня. Разложим все по полкам, как есть.
Первое. Я дурак. Старый, битый — а купился, как желторотый пацан. Восемь адресов дал Спирос — и я попер по ним гоголем.
Второе. Чутье, оно ведь звенело, а я его придушил. Своей же рукой. Понадеялся на авось. Жадность сгубила, она самая и моя дурь.
И третье, сам Спирос.
Вот тут я задержался. Покатал в голове, примерил так и эдак — сходилось.
Две вести слал грек. Сперва — «примите гостя, обласкайте, ценник честный, как своему». А после «придержите, дайте знать Хвату».
За что? А ясно за что. За полицию. Я ж ему на хвост сыск навел. Он им отказал, а потом задумался… А надо ли ему это, или посчитал, что можно и денег с меня снять, и шкуру, причем чужими руками, и спать спокойно. Наводку-то на меня, поди, не бесплатно дал.
Расчетливо. Ничего личного.
«Ну, погоди, Спирос, доберусь до Питера — свидимся».
Клячонка вильнула, объезжая застрявшую подводу. Впереди, за крышами, зачернела знакомая уже пасть — Хитровка. Дым, копоть, кривые проулки, серые тени.
Сани встали.
— Все, барин. Дальше не поеду. — Ванька мотнул башкой на устье переулка, что чернело впереди трущобной пастью. — Вон она, Хитровка. Туда — сам. А я тут не ездок.
Я расплатился, слез. Ванька живо развернул клячу и укатил — только его и видели.
Оглядевшись, я усмехнулся криво. То самое место. Все то же. Вон в той подворотне я Мирона повстречал, гниду, там подальше харчевня, где кипяток по копейке, а вон там лабаз старьевщика.
Где-то заходилась пьяная брань, где-то плакал ребенок, тонко, безнадежно. Тени жались по стенам, зыркали на меня.
Значит, снова, как тогда, я усмехнулся.
Глава 19
Глава 19
Дверь поддалась, и тут же дохнуло смрадом, прелым тряпьем, плесенью и еще хрен разберешь чем.
Керосинка на прилавке коптила, а вокруг стояли те же горы: армяки на веревках, сапоги пирамидой у стены, детский башмачок без пары. Ничего не поменялось с прошлого моего посещения этого бутика!
Старик сидел и кутался в облезлый салоп, спицы ходили в руках сами по себе.
Он поднял голову и прошелся взглядом по мятому платью и разбитой скуле.
Спицы не остановились.
— Опять ты, — проскрипел дед.
— Одеться надо, — сказал я. — Как тогда.
— Хм.
Он отложил вязанье, поднялся проворно и пошел вдоль веревок с тряпьем.
— Армяк? — проскрипел он.
— Давай.
Старик тут же бросил на прилавок драную овчину с черными подпалинами, рукав которой держался на честном слове.
— Шапка?
— Давай.
— Порты?
— Тоже. И обувку давай. Драную.
Дед замер. Здоровый глаз прищурился.
— Дык у тебя ж свои добрые.
— Ага, добрые, — скривился я.
Дед хмыкнул и полез в кучу.
Вытащил такое, что я едва не поморщился: две разные обувки, каблуки стоптаны в скос, подошвы на бечевке, из левой торчала солома.
— Годится, — со вздохом произнес я.
«И вот снова заморыш», — пронеслась мысль.
Я разулся, натянул опорки, а свои сапоги поставил на прилавок. Рядом бросил сюртук, воротничок, жилет, аккуратно убрал револьвер за пояс, а деньги под прищуром старьевщика переложил в единственный целый карман. Рядом опустил мешок с серебром.
— Вещи полежат у тебя до вечера, а может, до утра.
Старик посмотрел на сапоги. Потом на меня.
— А ежели не вернешься?
— Тогда все твое.
— Хм. — Он пожевал губами. — А ежели вернешься, а их нету?
Вот же старый черт.
Я положил на прилавок трешницу. Придавил пальцем.
— Тогда я расстроюсь!
Мы посмотрели друг на друга через прилавок, а потом он оскалился и взял трешницу.
— Полежат. — И тут же небрежно сгреб мои вещи под прилавок.
Я пошарил взглядом по полкам, где громоздилась всякая дрянь: щербатые чашки, гребни, ржавые ножницы, дверные ручки. И заметил осколок зеркала с ладонь размером.
Взял, повертел. Мутновато, но видно.
— Это тоже беру.
Дед скосил глаз.
— Зеркало?
— Зеркало.
— На кой оборванцу зеркало? Глядеть в него будешь на красоту свою? Был барчуком, стал нищим. — И захохотал над собственной шуткой. — Кому расскажешь, не поверят.