Из-под нее выбивалась полоска света и голоса. Я прислушался и стало ясно: четыре, может, пять. Гудели вперемешку, перебивая друг друга. Кто-то захохотал. Загремело — не то стакан упал, не то стул.
Осторожно, двумя пальцами, взялся за ручку и потянул. Плавно, на волос, без рывка. Не поддалась. Заперто изнутри. Отпустил так же плавно.
Обернувшись, двинулся к лестнице и наверх. По краю ступеней вышел на площадку. Все двери оказались заколочены наглухо, потом был еще этаж и над головой люк. Я долго глядел наверх.
Поперек люка шли доски, прихваченные к балкам гвоздями.
Вздохнув, я спустился до поворота лестницы между этажами. Тут была ниша и просматривались и их дверь, и парадная. Встал, прижался спиной к холодной стене.
Идей не было, и все сводилось к одному: нужно, чтобы дверь открылась. Сама, а для этого придется подождать. Это единственный шанс!
«Значит, ждем».
Холод забирался под армяк, полз по спине. Пальцы в мокрых опорках не чувствовались вовсе. Я шевелил ими потихоньку, сжимал и разжимал.
А там смеялись, орали, кто-то затянул песню — с середины, не в лад, и его не поддержали.
Прошло минут пять, а потом за дверью грохнуло.
— … да чего я-то⁈ — раздалось глухо, зло. — Чего опять я⁈
Ему ответили неразборчиво.
— Ну и катись сам! — Голос приблизился к двери. — Второй раз уже гоняете! Ноги-то не казенные!
Загремел засов, а я вжался в нишу — и выдернул из-за пазухи осколок. Зеркальце легло в ладонь. Я выставил его из-за угла — на палец, не больше, — повернул и направил чуть вниз.
В мутном пятне качнулась площадка. Дверь открылась, и вышел мужик. Невысокий, кряжистый, в накинутом на плечи полушубке, без шапки. Волосы дыбом, рожа красная, распаренная.
Обернулся в проем:
— … сами бы разок сбегали, а то расселись.
Оттуда загоготали.
Он махнул рукой и потопал, ворча под нос:
— Принеси-подай… то одно, то другое… чисто прислуга… Дык хоть пожру спокойно, покуда эти оглоеды еще не вернулись, все жратву сожрут, черти…
Он прошел к выходу, я не дышал. Дверь в квартиру осталась открытой, не нараспашку — притворена, но не заперта.
«Конечно. На пять минут же вышел, туда и обратно».
Я убрал зеркальце за пазуху.
До «Каторги» отсюда — за угол, шагов триста. Туда и обратно. Пьяному — минут восемь. Может, десять, если станет пить у стойки. Может, шесть, если поторопится.
Восемь минут, и в них надо уложить все, рука уже полезла за пояс и нащупала рукоять «Бульдога».
Пять патронов, всего пять.
Глава 20
Глава 20
Я сбежал вниз и оказался у парадной.
Бечевку выхватил из-за пазухи, один конец — на ручку, петлей внахлест. Другой — на ржавый огрызок скобы в стене. Натянул и замотал, подергал вроде держит.
Сорвут конечно, но не сразу пару минут форы даст. А в моем положении три минуты — это целая жизнь.
Выдохнув двинулся к двери, плавно. Голоса все так же гудели. Мужики пили и ржали. Гостей они явно не ждали.
На площадке я замер у косяка, и достал осколок. Выставил на палец из-за косяка и повернул. Проступил коридор темный и пустой, а в глубине виднелся свет оттуда и шли голоса.
Квартира была много комнатной, барской.
Я убрал зеркальце. Толкнул дверь ровно настолько, чтоб протиснуться, и вошёл, тут же тихо закрыл ее на крючок.
Развернувшись я двинулся вперед и под ногой хрустнуло стекло — я замер, перенёс вес плавно. Тихо.
Свет из глубины ложился на пол длинной жёлтой полосой, через раскрытые двери анфилады. Я двинулся вдоль стены, пробуя пол носком, прежде чем ступить.
Впереди показался проем ведущий в комнату, воспользовавшись зеркалом я ее осмотрел. Эта была обжитая когда-то комната, да брошенная. У стены — кровать, железная, панцирная, с провалившейся сеткой. На ней грудой лежало тряпьё. Пол загажен, в углу — куча битой посуды, тряпья, объедков. Ни души и здесь.
Я прислушался, голоса только из одной комнаты. Больше нигде — ни храпа, ни шороха, ни второго разговора.
Прошёл дальше, вторая комната — проходная, пустая, только сор да рухлядь. Потом еще одна и еше и вот впереди долгожданная дверь.
Я подобрался к косяку — не вплотную, а сбоку, в тень и снова достал осколок и повернул.
Отразилась комната: посредине стол, бутылки, хлеб. На нем мой саквояж и вещи.
Мужиков четверо.
Двое дальних — за столом, спиной к стене, лицом к двери. Один здоровенный, в оспинах — тот, что держал меня в лавке. Второй помельче. Возле них, на лавке под окном, — нож и старый револьвер. От рук не близко, но дай время — дотянутся.
Самый ближний ко мне, сидящий вполоборота сбоку от двери, резал хлеб.