Хвата определил сразу он развалился во главе стола спиной к простенку. Волосаты с черной бородой с перебитым ухом. Вот как раз перед ним и лежали деньги и саквояж. А в углу, брошенная, — моя трость. Деревяшка. Никто на нее и не глянул.
Я убрал зеркальце, и перехватил револьвер.
Забренчали монеты. Считали, делили.
— … так, — гудел ленивый бас. Хват. — Половина нам, а половина — греку.
— Половину греку⁈ — вскинулся кто-то. — Жирно!
— За то, что навёл, — отрезал Хват. — Кабы не он — сидели б мы без этого барыша. Уговор такой был: он наводит, мы берём, барыш пополам. Уговор есть уговор.
А потом другой голос — сиплый, с ленцой:
— С деньгою то ладно. А с мальцом как? Уговор был — мальца в расход. Грек про то спросит.
— Да и хер с ним, — лениво бросил Хват. — Скажем — не срослось. Убёг, дескать, скользкий оказался. Спирос сам писал: скользкий ухо востро держите. Вот и вышло — держали, да не удержали. Товар взяли? Взяли. Ему отслюним? Отслюним. Получит — и заткнётся.
— Не заткнётся, — упрямо возразил сиплый. — Ты Спироса не знаешь, Хват. А я знаю. Я с Козырём хаживал, а он с греком иногда дела вел. Спирос — он такой не любит, когда не до конца. Осерчает — и до Москвы дотянется, была б охота.
— В Питере пущай серчает, — хохотнул Хват. — Тут ему не Питер, понял Кувырла!
— А ты не хохочи. Я грека знаю. Не простит он.
Я стоял в тени, у косяка, и внутри у меня всё сложилось. Да и Кувырла царапнуло в голове, и я вспомнил рассказ Рябого, что бы у Козыря такой, а потом как сломалось в Москву убег. И прибежал сюда, на Хитровку и под Хвата.
«Тесен мир. Ох, тесен».
Пора, нельзя больше ждать. Пять патронов их четверо. Впритык.
Опасны дальние — у них под боком железо. Дай им миг — конец. Начинать надо с них. Хвата — следом. Внезапность — весь мой козырь. Они пьяные, разморенные. Одна секунда растерянности — и все решится.
Сердце колотилось ровно и тяжело, руки не дрожали.
«Ну, с богом. Или с кем тут положено».
Я взвел Бульдог и выдохнул. После чего толкнул дверь, распахнулась она легко, но скрипнув и приподнимаясь вскинул руку.
Первый — в оспинах. Он только повернул голову на звук — и получил в грудь.
Грохнуло страшно и заложило уши. Второй — тот, что помельче, успел вскинуться, потянуться к револьверу — пуля вошла в бок, развернула и швырнула на стену. Сполз, захрипел.
«Минус два» — промелькнуло в голове.
От дыма глаза защипало, и комната поплыла в мути.
Ближний вскочил с ножом заорал, кинулся и тут же получив в грудь замер, а после захрипев зашатался и облокотившись об стенку сполз вниз.
Трое.
А из дыма поднимался Хват, он рванул на себя стол — опрокинув его. Я на миг потерял противника в дыму, а он уже выдергивал из голенища нож.
Я отпрыгнул в сторону, из облака дыма, глаза продолжали слезиться.
— Убью, тварь! — Хват бросился на меня с ножом.
Я отшатнулся вбок, не успел навести. Нож распорол воздух и достал по предплечью — вот только грязная овчина спасла: её вспороло, а до тела лезвие не дошло.
Я пошатнулся, но устоял. В тот же миг Хват оказался ко мне вплотную с занесенным ножом, но я успел первым, ткнул стволом ему в бок и выстрелил.
Выстрел прошел в упор. Хвата согнуло, повело — и на исходе он махнул ножом, зацепив мне руку. Потом начал оседать, схватился за бок, рухнул на колени, хрипя и глядя на меня снизу-вверх. Изо рта потекла тёмная кровь, глаза мутнели.
В ушах у меня все еще стоял звон, дым щекотал ноздри, а дыхание рвало глотку.
Один патрон остался, грудь ходила ходуном, и сердце било в горло так, что я его слышал.
«Получилось».
Я стоял посреди бойни и не верил. Секунду, две. Живой.
Только теперь дошло, что руку жжет. Я глянул — рукав распорот, а по руке, кровь шла густо, капая на пол.
У стены еще хрипел второй, помельче, — ворочался, тянул руку к упавшему револьверу.
Я шагнул к нему, поднял с пола ствол и добил, последним патроном из Бульдога и тут же вооружившись новым.
Откинул барабан хозяйского ствола: три патрона. Уже кое-что.
Обойдя всех, я убедился, что в комнате живым остался я один и тут же начал собираться, времени на размышление не было. Трость из угла — это первым делом, в дерюгу ее.
Потом собрал все с пола, из-под опрокинутого стола: пачки, россыпь, что вывалилось. Сгреб, сколько успел, здоровой рукой, сунул в саквояж, что заметил.
Руку жгло все сильнее. Я оторвал от ближайшего куска ткани полосу, прихватил зубами, затянул поверх пореза. Туго. Кровь пропитала ткань, но капать перестала.
Сверток под здоровую руку, и саквояж. Хозяйский ствол — за пояс, а Бульдог в саквояж и тут ударило.
Грохнуло в дверь подъезда. Раз. Другой.