— … да заперто, мать твою!.. Ломай!
Вернулся посыльный и не один.
«Пора валить».
Окно было завешено дерюгой, я сорвал ее рывком. За стеклом синел двор. Первый этаж.
Оглядев окно, я понял, что открывать его дело гиблое, защелка совсем заржавела и возиться буду долго.
Стул валялся под ногами, я подхватил и с маха высадил раму. Стекло брызнуло, дерево хрустнуло. Мороз хлынул, разгоняя дым.
Внизу раздались крики и топот, я перевалился через подоконник, ногами вперед, прижал сверток и саквояж к груди и прыгнул.
Лететь было всего ничего, полтора аршина, вот только приземление не задалось. Под снегом лежал кирпич. Нога встала косо, ребром, — и поехала и ее вывернуло вбок будто дернули. Я рухнул на бок, стиснув зубы, чтоб не заорать.
Секунду лежал.
«Вставай. Вставай, тварь. Тут ляжешь — тут и останешься».
Сверху неслись крики и как ломали уже дверь квартиры!
Я поднялся, наступил — и чуть не сел обратно: нога подламывалась, но держала хоть как-то. Значит, не сломал, подвернул.
Припадая и волоча ногу, вцепившись в вещи я заковылял.
Через двор, в проем меж домов, в темень. Пот выступил на лбу, несмотря на мороз. В ушах звенело, но я шел, сцепив зубы.
Сзади раздались новые крики, видать пошли в погоню, через два двора крики стихли.
Я привалился к стене в густой тени и начал хватать ртом морозный воздух. Руку дергало в такт сердцебиению, нога пульсировала огнем.
Дав себе пару секунд роздыха, я оттолкнулся от стены и заковылял, но — свернув в очередной проулок — встал.
Трое.
Стояли поперек прохода — не ждали меня, просто вышли навстречу, — но я узнал их сразу, всех троих, и внутри екнуло от чистой, злой нелепицы.
Гнилозубый. Здоровый в треухе. Молчун.
«Да быть не может. Вся Москва из десяти рож состоит, что ли?»
Гнилозубый узнал меня первым. Оскалился — нос сидел криво, свернутый.
— Гля-кося, — просипел. — Кто пожаловал, а я уж не чаял…
Ждать я не стал. Рука нырнула под армяк, выдернула ствол. Навел на гнилозубого, потом на здорового, потом опять.
Они замерли и начали переглядываться.
— Ну что, — сказал я устало.
Гнилозубый попятился.
— Второй раз на те же грабли. В прошлый раз я вас пожалел. — Я повел стволом. — Нынче не в духе.
Они молчали. Здоровый косился на дуло — прикидывал, не блефую ли, я видел эту работу мысли на тупой роже.
И тут понял: стрелять нельзя, наверняка сбегутся Хватовы шакалы, что рыщут по дворам: услышат — и придут на звук.
Я опустил ствол и заговорил иначе — деловито.
— Заработать хотите? По легкому.
Троица переглянулась.
— Чего? — насторожился гнилозубый.
— Дело есть. Разузнать про одного. Хозяин Сибири — слыхали? Все нароете — а после доложите Хвату.
Слово «Хват» я уронил небрежно и оно сработало.
Гнилозубый осел.
— Ты че, паря… ты че… ты с Хватом, что ли?
— С ним самым самым!
Только что стоял битый пацан, добыча, — а теперь выходило, за пацаном сила, артель, каторжный сброд.
Я выудил рубль, кинул под ноги гнилозубому.
— Нароете еще рубль, а теперь брысь.
Гнилозубый сгреб подачку из снега, попятился кланяясь, потом все трое потрусили прочь, оглядываясь.
— Ты звиняй, паря мы ж того не знали же… Мы ж к Хвату со всем уважением то, значится, — и они попятились, оставляя меня одного.
«Побегайте для покойника. Докладывайте Хвату, которого черти на сковородке переворачивают. А пока разберетесь — я уже буду далеко».
Я заковылял дальше.
До дедовой конуры добрался на одной злости.
Ввалился под знакомый визг в знакомую вонь.
Дед был на месте. Поднял голову — здоровый глаз полез на лоб.
— Мать честная… — Спицы застыли. — Живой⁈
— Живой, — выдохнул я и сполз на приступок у стены. Нога, сверток, кровь — все разом навалилось, и я просто сел, ноги подкосились сами.
Старик смотрел — на серое лицо, на перемотанную окровавленной тряпкой руку, на ногу, вытянутую перед собой.
— Неужто… — тихо. — Неужто помер?
— Дошел, батя, — сказал я. — Дошел и вышел.
Он замолчал, долго смотрел, а потом медленно кивнул.
— И правильно, что вышел. Не всякий оттуда выходит.
Я перевел дух.
— Ткани дай, — сказал я. — Чистой, какая есть. Руку перемотать и водки уж поди найдётся.
Он вытащил лоскут — не бог весть какой, но лучше того что было, а потом с кряхтением и кувшин с водкой поставил. Я размотал старую тряпку, порез открылся — длинный, на тыльной стороне ладони глубокий до мяса. Повезло. Набрав из кувшина водки в рот, я с делал маленький глоток, а потом на руку тут же защипало.
Перемотал заново, туго. Пальцы слушались плохо — дрожали.
— Батя, — сказал я, затягивая узел зубами. — Запомни меня. Я — Пришлый из Питера. Или Тропарев так тоже можно.