— В самом что ни на есть подходящем. — Я кивнул на дверь. — Фарт нынче при мне, мсье. Грех такой день не докрутить. Такие дни раз в жизни выпадают.
— Но вы едва на ногах держитесь!
— На ногах и не надо. За карточным столом сидят.
Он смотрел на меня как на помешанного, а может, я и был помешанный, на кураже.
— И ты со мной, мсье, — сказал я. — Хватит киснуть над графином. Поднимайся.
— Я? Зачем?..
— Затем. — Я подхватил его под локоть, потянул из кресла. — Раскис ты вконец. А раскисать нельзя — засосет с концами. Пошли, встряхнешься. Заодно и она, — я неопределенно повел рукой в сторону его горя, — из головы выветрится. За зеленым сукном не до баб.
— Мсье, я решительно не в состоянии…
— Оба мы нынче не в состоянии, а что толку? — Я помог ему подняться. — Идем. Покажу тебе, как прощаются с дурным днем. По-нашему. По-русски.
Он подчинился — вяло, недоуменно, но подчинился. Встал, качнулся, оправил измятый сюртук, пригладил ладонью жидкие волосы. И даже как будто немного ожил.
А я, хромая, налегая на трость, двинулся к двери. Нога горела под тугой повязкой. Рука ныла под свежими швами. Я трижды за день разминулся со смертью на вершок.
И давно не чувствовал себя таким живым.
«Долги надо отдавать. Особенно фарту, когда он нынче вынес тебя из-под ножа на своем горбу», — промелькнуло в голове.
Глава 22
Глава 22
Открыл глаза — и сразу зажмурился. Свет резанул по глазам как ножом.
«О-о-ох…»
Башка раскалывалась, а каждый удар сердца отдавался в висках тупым, тяжелым молотом. Во рту будто кошки ночевали, наблевали и ушли.
«Твою мать. И это я еще, кажется, легко отделался».
Пить. Надо попить, иначе сдохну.
Графин стоял на столике — рукой подать, а тянуться до него пришлось как через всю комнату. Я приподнялся на локте — и застонал сквозь зубы. Все тело было чужое, деревянное. Кое-как, кряхтя, дотянулся и ухватил графин, придвинул к себе. Пил прямо с горла, давясь и обливаясь. Лакал, как загнанная лошадь.
Половину осушил и, отвалившись на подушку, выдохнул.
Полегчало самую малость.
«Ну. Хоть живой. Вроде».
Полежал еще, собираясь с силами. Потом решился и сел.
— А-а-а, с-с-с-сука! — вырвался из меня хрип.
Ногу прострелило от щиколотки до самого колена, аж в глазах потемнело. Я замер, скрючившись, боясь пошевелиться. Переждал, пока отпустит. Следом подала голос рука — заныла под повязкой.
Отдышался и огляделся, уже осторожнее. Спал я в брюках, в рубахе. Рухнул не раздеваясь, только сапоги стащить хватило ума. Или не мне хватило — а кто-то стащил?
«А как я вообще до кровати дополз?»
Стал вспоминать — и получилось. Точнее, кусками. Вот я стучу в тот номер, сажусь за стол, с кем-то знакомлюсь, руки жму. Дым коромыслом, свечи оплывают, зеленое сукно под лампой…
А дальше ни черта, одна темнота.
Выиграл? Проиграл? Хоть убей — не помню.
Я запустил руку в карман, пошарил. Пальцы нащупали пачку. Вытащил, поднес к глазам, пересчитал непослушными пальцами.
«При своих остался, что ли? Или это уже так, остатки, а все спустил подчистую?»
Не сходилось. Я наморщил лоб, поднапрягся, пытаясь выдрать из памяти хоть клок того вечера, — и ни хрена. Ладно, потом, сейчас встать бы.
Я собрался с духом и осторожненько опустил больную ногу на одну пятку, не наступая. Терпимо. Если не давить всей тяжестью — ничего.
«А француз-то дрыхнет еще».
Я хмыкнул. Ну уж нет. Раз мне не спится, то и ему нечего.
Кое-как поднявшись и держась за спинку кровати, я доковылял до двери в его комнату. Приоткрыл.
Дюбуа лежал поперек постели лицом в подушку, одна нога свесилась. Одеяло сбилось в ком. Из-под него доносился ровный, с присвистом, храп.
Я огляделся, одна подушка валялась на полу, с кряхтением поднял ее и запустил в учителя.
Снаряд прилетел Дюбуа точно в затылок.
— А-а-а! — Француз подскочил. Замолотил руками, отбиваясь от невидимого врага, запутался в одеяле и сполз с кровати. — Qui? Quoi? Кто⁈
Волосы дыбом, лицо мятое, глаза выпучены. Сидел, обводя комнату диким взглядом, и никак не мог сообразить, где он и что происходит.
— Доброе утро, мсье. Точнее, добрый день.
Дюбуа наконец сфокусировал на мне взгляд. И схватился за голову обеими руками.
— Мсье… — простонал он. — Вы… вы швырнули в меня подушкой? В меня?
— В вас. Больше не в кого было.
— Это… — Он поморщился, будто каждое слово отдавалось в черепе. — Это неслыханно. Разбудить благородного человека… ударом… — Он не договорил, скривился, прижал ладонь ко лбу. — Mon Dieu, моя голова. Что за варварская страна и варварские побудки.
— Голова — это от вчерашнего. — Я кивнул на пустой графин. — Вы, мсье, вчера графин почти уговорили в одну харю. Да и там, судя по всему, мы не чай пили.