— То-то, мсье, — сказал я.
— Вы были правы, — тихо признал Дюбуа. Помолчал и добавил, уже без всякой спеси: — Варварство, конечно. Но… целительное варварство.
Кузьма, услыхав, захохотал и хлопнул француза по мокрой спине — тот аж крякнул.
— Во! Наш человек! Обрусеет еще, помяните мое слово! Ерема, наливай! За здоровье! За баньку!
Разлили шампанское по бокалам. Даже мне сунули — я пригубил чуток, для приличия. Сибиряки жахнули залпом, крякнули, потянулись к осетрине.
«Хорошо. Давно так не сидел».
Сходили в парную они еще два раза, и француз уже даже не сопротивлялся, но орать не преставал.
Еще посидели, допили, обмякли вконец. Банщики облили нас на прощанье теплой водой, подали свежее белье. Оделись не спеша — я с трудом, и вывалились на мороз, распаренные, красные, от нас валил пар.
Уже смеркалось, когда прибыли к гостинице. Сибиряки покатили дальше, догуливать, звали с собой, да я отговорился раной. Простились тепло, Кузьма тряс мне руку и адрес какой-то назвал, где их сыскать, ежели что.
Дюбуа вылез из саней умиротворенный — непривычно тихий. А я, ступив на тротуар и опершись на трость, огляделся — и приметил у крыльца знакомую фигуру.
Прохор сидел на облучке своей пролетки, помахивал кнутом, зыркал по сторонам в поисках клиента.
Увидел меня — расплылся в улыбке.
— Барин! Вечер добрый! А я вот туточки! — Он оглядел меня, покрутил головой.
— Слушай, дело к тебе есть. — Я подошел, оперся о борт саней.
— А какое же? — оживился он. — Куда изволите?
— Это потом, достать надо кое-что. — Я помолчал, прикидывая. — Долото мне нужно. Молоток и топор.
Прохор моргнул. Улыбка сползла.
— Чего-с?
— Долото, молоток, топор, — повторил я. — Раздобудешь? Нынче же.
Извозчик уставился на меня, соображая. По лицу было видно — в голове у него не сходилось.
— Дык… — Он поскреб под шапкой. — Оно, конечно, раздобыть можно. У дворника инструмент есть, у меня ж и знакомый дворник тут… А только… — Он осторожно глянул на меня. — А на что вам, барин, топор-то? На ночь глядя?
Я выдержал паузу и сказал серьезно, без тени улыбки:
— За волшебным кирпичом поедем.
Глава 23
Глава 23
— А, ну, это… ежели так, то я мигом. — И Прохор, откинув поводья, тут же ломанулся куда-то в сторону.
Дюбуа с удивлением слушал наш разговор и не вмешивался, пока Прохор не побежит за инструментом.
— Мсье. — Он спустился на две ступени и остановился. — Что вы задумали? Для какой надобности вам в девятом часу потребен топор? Извольте объясниться, покуда я не сделал собственных выводов.
— Дело есть, — хмыкнул я.
— Дело. — Он прикрыл глаза и подышал. — У вас всегда дело. Что за нелепицу я слышал про волшебный кирпич?
Я оперся на трость и поглядел на него снизу вверх.
— Поедете со мной, мсье, и все сами увидите.
— Не поеду! — набычился Дюбуа. — Мне и вашей бани хватило!
— Поедете. Дело чинное, законное и при свидетелях.
Дюбуа подобрался и посмотрел на меня с подозрением.
— Куда?
— В Кремль.
Он открыл рот и закрыл. Потом заговорил медленно, раздельно, как со слабоумным.
— В Кремль. Ночью и с топором. Мсье, в моем отечестве за подобную прогулку человека препровождают в Консьержери, и это, поверьте, наилучший из возможных исходов. О наихудшем я умолчу.
— У нас проще, — сказал я. — Кремль открыт всякому. Вход свободный, хоть барину, хоть мужику. Богомольцы туда толпами ходят, монастыри стоят. Не крепость, а город городом.
— Свободный, — недоверчиво повторил Дюбуа, пожевав губами. — И с топором?
— А топор при нас, мсье, а не при Кремле.
Он с недоверием на меня посмотрел, а потом тяжко вздохнул и забормотал что-то себе под нос, а тут и Прохор вернулся с инструментом.
— Все добыл, барин, как велено, — вывалил он добро прямо на сиденье. — Долото, молоток, топорик. И вот еще, гляди, у дворника выпросил.
Он приподнял лом.
— Лом-то зачем? — не понял я.
— А мало ли что. — Он пожал плечами. — Инструмент, барин, лишним не бывает.
«Логика железная и лом железный».
За спиной стукнула дверь гостиницы.
— Ну, коли так, — хмыкнул я и полез в сани, а следом Дюбуа, словно сам не верил, что снова участвует в какой-то авантюре.
— Трогай, — сказал я Прохору. — К Красной площади.
— Н-но, Зорька. Пошла, милая.
Справа тянулись торговые ряды, темные и запертые на ночь, а слева поднималась стена. Зубцы наверху проступали черной пилой.
Народу не было вовсе. Прошли навстречу одни сани, у дальнего конца качнулся фонарь караула и пропал.