— Теперь ставьте. Не в середину кирпича, а в шов. Вот сюда, где известь. Кирпич бить бесполезно, он весь в труху уйдет, а известь мягкая, она сама крошится.
— Отчего же вы сразу не сказали?
— Говорю, — буркнул я.
Он приставил. Криво, плашмя.
— Наклоните. Долото не гвоздь, оно не втыкается, оно подрезает.
Француз наклонил. Прикусил губу.
— Так?
— Так, — кивнул я. Теперь молоток, возьмите за конец рукояти, а не за середину. За конец, мсье, за самый хвост.
— Мне неудобно.
— Вам будет удобно на третьем десятке ударов. Взяли?
— Взял.
— Бейте кистью. Не с плеча, не от локтя — кистью. Коротко и часто, будто гвоздик забиваете. Замахнетесь широко — промажете и попадете себе по пальцам.
Дюбуа замер с занесенным молотком.
— По пальцам, — повторил он тихо. — По собственным пальцам.
— По собственным, мсье.
— Мсье, это варварство.
— Это работа. И последнее: смотрите на долото, а не на молоток. Всегда на то, куда бьете.
Он выдохнул. И ударил.
Молоток чиркнул по шляпке вскользь, долото выскочило из кулака и ухнуло в снег.
Дюбуа зашипел, поднял его, обтер о полу и приставил снова.
— Кистью, — напомнил я.
— Я и бью кистью!
— Вы бьете плечом и жмуритесь.
— Я не жмурюсь!
— Жмуритесь. Оттого и мимо.
Он ударил снова. Долото опять улетело.
На третий раз он попал по шляпке краем, на четвертый мазнул по костяшкам и взвыл, помянув всю нашу страну целиком, ее снега, обычаи и, кажется, даже меня, а на пятый — попал.
— Бей еще, — скомандовал я.
Кирпич поддался и рассыпался в красную крошку, в труху, которая посыпалась французу на рукав.
— Барин! Он же в пыль пошел! Порченый, что ли? Не тот?
— Стойте, — сказал я. — Не то бьем.
— Что значит «не то»? — Дюбуа обернулся, растирая пальцы.
— То и значит. Не всякий годится. Годится один из сотни. — А в уме прикидывал, чего и как им сказать, чтобы мне тут бунт не устроили.
Я оперся спиной о сани и обвел стену тростью — слева направо, во всю длину, докуда доставал глаз.
— Стену эту клали когда-то итальянцы. Их государь выписал, потому что своих таких мастеров не было.
— О как, — уважительно выдал Прохор.
— Только он в Москву не за жалованьем ехал. Он из Рима бежал.
— От кого?
— От суда. — Он знал такое, чего мастеру знать не положено, и в Риме за это готовили не награду, а костер. Вот он собрался ночью и уехал через полсвета, а с собой привез сундук.
Дюбуа фыркнул, но не перебил.
— В сундуке была сотня кирпичей, — сказал я. — Да не простых, а тех, что в самом Риме заговорил да из глины непростой сделал. И когда стену ставили, он их заложил вот сюда. Не в одно место, не кучей, а врозь, по всей длине, через десять-пятнадцать саженей. За то его и осыпали золотом, а стену просто так не разрушить. Да и вообще кирпичи не простые, мало ли чего еще могут.
— Ты почем знаешь-то? — Прохор смотрел не мигая.
— В карты выиграл.
— Как это?
— А так: сел играть с одним человеком. Он проигрался в пух, денег не было, и он мне вместо денег отдал знание.
— И как их отличать? — с ядовитой вежливостью осведомился Дюбуа. — На них, я полагаю, стоит клеймо? Или подпись мастера?
— Слушать надо.
Я взял у него молоток, зажал в здоровой руке и постучал по кладке. Раз, другой, третий, отходя вдоль стены.
Кирпич отзывался глухо. Тюк. Тюк. Как по мешку с песком.
— Слышите? Мертвый звук. Такой рассыплется.
Я отошел еще на два шага и ударил снова.
Тюк. Тюк. И вдруг — тонкое, короткое, ясное: тень-нь. Прохор вздрогнул всем телом, а Дюбуа шагнул ближе и уставился на стену.
— Ударьте еще раз, — потребовал он.
Тень-нь.
— Это оттого, что там пустота, — быстро сказал француз. — Раствор отошел, вот и звенит, тут нет ни малейшего…
— А первый раз, мсье, когда вы попали по долоту, — перебил я, — оно у вас как зазвенело?
Дюбуа открыл рот и закрыл.
— Совпадение, — сказал он неуверенно.
— Может, и совпадение.
Прохор молча снял шапку, перекрестился, надел ее обратно — и взял у меня молоток.
— Барин, давай я.
— Тебе ж боязно? — хмыкнул я.
— Боязно, — честно сказал он. — Дык ежели этот итальянец их для добра клал, так он на меня не осерчает. А ежели я не подсоблю, тут до утра проковыряемся. Вот это будет точно грех.
Он опустился на колени и, забрав долото у Дюбуа, подставил его под самый край звонкого, — и аккуратно ударил.
Дело пошло веселее. Кирпич вышел с четвертого удара, целый, с одного бока в белой известке.
Прохор принял его на ладони и подержал.
— Тень-нь, — сказал он шепотом и осторожно тюкнул по нему ногтем, а после показал его мне и убрал в сани.
И тут Прохор кашлянул. Он смотрел не на меня, а в снег и мял шапку.