Но предположим, что мир не обречен, или хотя бы что человечество справится с поджидающими его бесчисленными опасностями, мы освоим героические технологии, которые приведут нас к звездам, и наше семя распространится по небесам… тогда за сто тысяч лет человек может заселить всю галактику, что я и видел в душераздирающем симе. Пятьсот миллионов звезд, и на каждой — десятки миллиардов потомков живущих в нашу эпоху.
Так каковы были бы наши с Джулсом шансы родиться сейчас, так рано?
Если бы какое-нибудь божество наклонилось и выдернуло наугад произвольного человека из этого бесконечного множества тысячи миллиардов миллиардов человек, с какой вероятностью ему попался бы я — или кто-либо другой из этого века? Сотни миллиардов против одного, вот с какой. Потрясающе маловероятно.
В таком случае, для того, чтобы мое существование здесь и сейчас было бы хоть сколько-нибудь, хоть немного вероятным, а не исключительным случаем, моей эпохе следовало бы наступить где-то около XXII века. Как и вышло. Но все это имеет смысл, только если число людей почему-то прекратит расти около 2150 года.
Я действительно существую. Вероятностное единство. Вероятностная определенность. Значит, из этого следует… Мое сознание съехало с рельс жестокой логики. Из этого следует, что будущее должно быть предрешено, закончено, задолго до того, как произойдет великая экспансия на небеса. Иначе, мое собственное нахождение в пространстве и времени есть исключительная невероятность… а ведь у нас нет никаких причин полагать, что мы живем в особенном месте или эпохе.
Моя голова болела, глаза слезились, потому что такая логика, в свою очередь, означала, что я таки живу в особенном месте и в особенное время — в последнюю эпоху перед концом человечества.
— Эй, ты ведь предпочитаешь черный с сахаром, верно?
Вспотевший и разбитый, я взглянул на Джулса и взял у него кружку с чаем. Он оказался слишком горячим и сладким. Я обжег губы.
— Ну хорошо. Я не буду с тобой спорить. Надеюсь, в Судном дне есть какая-то лазейка, но я ее, в любом случае, найти не могу. Что дальше? Я не вижу никакой связи между тобой, и Рут, и Купом, и Лун, и всеми остальными. Не говоря уже обо мне. Мы что, какие-то космические хранители записей? Бухгалтеры вечности? — я скривился. — Неплохое название для группы.
— Игроки, мой милый мальчик, не считают ни бобы, ни людей. «Весь мир — театр, а люди в нем — актеры», — преподобный встал. — Он знал, о чем говорит, старый фигляр.
— Шекспир? Я, хоть убей, не понимаю, как кто-либо из нас связан с гипотезой Судного дня. Даже если Вселенная — это Состязание, что помешает ему длиться вечно?
— О, Деций очень доступно объяснит тебе это, когда вернется со станции Иггдрасиль. Он наблюдает за рождением богодетишек, которое, без сомнения, способно прервать сей поток…
— Одиссей? — несколько визгливо переспросил я.
— Наш брат Деций, — Джулс выглядел скорее раздраженным, нежели веселым, однако мое непонимание его развеселило. — Он с командой наблюдает за параллелью, в которой локальный космос готов коллапсировать в сингулярность Точки Омеги.
— Что?
— Да не обращай внимания, — отмахнулся преподобный. — Весь мир — театр, и игрокам приходится выходить на сцену.
— У них обычно есть входы и выходы, — заметил я.
— И правда. Вот как раз один из них, — я каким-то образом умудрился поставить кружку и взять его за руку, сухую и крепкую. — Дай мне Рут.
Занавес космической сцены открылся. Леди — машинная библиотекарша подняла глаза. Перед ней на патологоанатом ич ее ком столе лежал обнаженный труп. Она вскрыла его и теперь копалась в голове. Мне стало нехорошо, но от удивления я этого не заметил.
— Джулс. Я ждала тебя раньше. Заблудшее чадо с тобой? Ах да, вижу, — Рут неосознанно потянулась тонкими пальцами к своему левому плечу, где остались отпечатки моих ботинок. — Заходите, не стойте на пороге.
Мы шагнули в проход, а робот Джеймс Фенимор остался расслабленно лежать на диване; он подмигнул мне на прощание. Я уставился на кишки и услышал, как за спиной закрылось окно.
На столе лежал мертвый бургер с плохими волосами, которого Лун и Мэйбиллин затащили, точнее, пытались затащить в ванну внучатой тетушки Тэнзи.
И, конечно же, теперь, беззастенчиво разглядев покойника, я увидел, что он не человек. Несмотря на запекшуюся кровь — еще один робот, как мусорщик Куп. Правда, судя по всему, с другой стороны политического барьера.