— Спасибо, Ирина Николаевна. Девочки, угощайтесь, — я открыла шоколад и предложила коллегам.
— Ешь, давай, — хмуро ответила за всех Света — полная женщина лет 45. — На тебя без слез не глянешь, доходяга.
— Ешь, — велела и Ирина, — ты в кабинете генерала в обморок от голода грохнуться ведь не собираешься?
Я удивленно подняла на нее глаза.
— У него сегодня окно есть в семь тридцать. Десять минут. Я договорилась, тебя примут. Характеристики Света и Галя тебе тоже приготовили, отдашь Богданову.
Горячая волна благодарности поднялась откуда-то изнутри и окутала теплым пледом. Коллеги смотрели на меня, едва заметно улыбаясь. Впервые за год я вдруг поняла, что вся их равнодушная отстраненность была всего лишь маской, за которой пряталось искреннее участие. Эти четыре женщины слишком уважали мое личное пространство, чтобы лезть с вопросами. Однако, когда мне действительно понадобилась помощь и поддержка — протянули мне руку помощи.
— Спасибо, девочки…. — горло перехватило, в носу предательски защипало.
Ирина мягко кивнула головой.
— Мы домой, где-то в семь — поднимайся в приемную. Если генерал освободиться пораньше — зайдешь пораньше. В худшем случае — подождешь.
Я кивнула, но сердце всё равно болезненно пропустило удар. Ноги и руки едва заметно дрожали от нервного напряжения, и я снова попыталась собрать себя в кучу, стараясь не выдать волнения. Сама мысль о том, что мне придётся войти в кабинет Богданова, была почти парализующей. Вспоминались его ледяной взгляд, слухи о его безжалостной манере обращаться с людьми, которых он считал бесполезными. Люди для него всегда были только ресурсом, и мне предстояло оказаться перед ним в положении просителя, со своей слабостью, практически беззащитной. Я все время думала, какие нужно и можно подобрать слова, чтобы этот человек завизировал положительно мой запрос на ссуду, снова и снова мысленно выстраивая свой разговор с ним. И ни один из разыгранных вариантов не приводил к положительному решению.
2
2
Женщина средних лет, в безупречно отглаженной блузке, подняла на меня глаза, едва уловимо нахмурив брови, когда заметила, что я появилась в назначенное время. Её взгляд был спокойным, но в нем читалась профессиональная отстраненность, которой отличаются все люди, работающие в непосредственной близости от таких фигур, как Кирилл Богданов. Она кивнула мне, жестом предлагая подойти ближе.
— Добрый вечер, — вежливо, но сухо произнесла она, откладывая в сторону папку. — Вы к Кириллу Алексеевичу?
— Да, — мой голос был тихим, но твердым, несмотря на то, как сильно дрожали мои руки. Я старалась выглядеть уверенной, хотя внутри всё сжалось в болезненный узел. — Ирина Николаевна должна была записать меня….
— Да, — кивнула Анна, едва заметно улыбнувшись, — я согласовала ваш визит, но вы рано….
— Да, не хочу заставлять Кирилла Алексеевича ждать в случае чего, — спокойно отозвалась, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но не холодно.
— Чашку кофе хотите? Видит бог, — она чуть понизила голос, — вам силы понадобятся…
— Что такое? — насторожилась я.
— У него настроение сегодня просто… кошмар, — вздохнула Анна, наливая мне кофе. — И как назло другого окна нет на ближайшие пару недель. Он послезавтра в Москву улетает. Так что, девочка….
Не могло мне повезти в ноябре…. Я тяжело вздохнула, поправляя белую блузку и украдкой бросив взгляд в зеркало.
Права Ирина, от меня прежней осталась лишь тень. Тень красивой, уверенной женщины. Сейчас в зеркале отражалась тонкая, болезненная женщина с лихорадочно горящими зелеными глазами. Светло-рыжие волосы, раньше падавшие на спину густой волной, теперь я закалывала в тугой, жесткий узел на затылке. Я увидела свои впалые щеки, резкие линии скул, которые выдались от потери веса, и тонкую бледную кожу, едва тронутую румянцем. Усталость и борьба оставили глубокие следы на моем лице. Столько раз я пыталась скрыть это от окружающих, надев маску спокойствия, но в глубине души знала: меня больше нельзя назвать той женщиной, которая когда-то верила в лучшее.
Из кабинета Богданова раздались голоса на повышенных тонах. Похоже генеральный был более чем не в духе.
Я нервно сжала пальцы на чашке с едва тёплым уже кофе, пытаясь нащупать в себе хотя бы каплю спокойствия. Но внутри всё сжималось. Я знала, что люди выходили из его кабинета, едва подавляя слёзы, иногда даже не выдерживая и увольняясь сразу после «разговора» с ним. А сегодня Богданов был особенно не в духе. Внутри меня что-то болезненно оборвалось — словно остатки прежней уверенности, те самые крупицы, за которые я цеплялась в этот момент.