Снова чертыхнулась.
Кирилл, с видом предельного спокойствия, смотрел в окно, но я видела, как его пальцы едва заметно подрагивали, сжимаясь и разжимаясь на колене. Илона, следя за дорогой, всё же уловила наше молчание.
— Зря лезешь в новости, — не оборачиваясь, бросила она спокойно, словно заранее знала, о чём я думаю. — Чем больше читаешь, тем сложнее держать голову холодной. Всё это только первый раунд. Врагам нужно будет куда больше, чтобы действительно нас дожать.
Я тихо выдохнула, понимая, что она права, но от ощущения надвигающегося давления никуда не деться. Каждая статья, каждый заголовок будто становились тяжёлым камнем на плечах. В этот момент я почувствовала лёгкое, едва заметное прикосновение к запястью: Кирилл отнял у меня телефон, закрыл экран и мягко сказал:
— Хватит, Агата. Пусть полощут, пока есть такая возможность.
— Отдай, Кир, — машинально ответила я, всё ещё не до конца понимая, что происходит.
— Нет, — спокойно сказал он, пряча телефон в карман своей куртки на стороне, противоположной от меня. — Или попробуй отними, если осмелишься.
Я почувствовала вспышку раздражения, но в этот раз не нашла в себе сил спорить. Его жест, хотя и раздражал меня, был одновременно проявлением заботы — неожиданным и, возможно, даже искренним. Казалось, он понимал, что каждая прочитанная строчка только добавляет мне тревоги, и принял решение защитить меня от этого, хоть и немного грубо.
Илона, мельком взглянув в зеркало заднего вида, усмехнулась, её лицо оставалось спокойным, но в глазах промелькнула одобрительная искра.
— Слушай Кира, Агата, — спокойно сказала она. — Иногда лучше держать информационную диету, особенно сейчас. Пусть они гонят волну, чем выше одна поднимется — тем выше и мы окажемся.
Я молча закрыла глаза и откинулась на мягкое сидение, подавляя эмоциональный протест, понимая головой, что Кир и Илона оба правы. Внезапно, Кирилл протянул руку и подложил мне под голову мягкую, удобную, дорожную подушку. Я дернулась, открыла глаза, но он уже снова отвернулся, глядя на темную улицу, пробегающую за окном машины.
20
Утром я открыла глаза, как не парадоксально отдохнувшая и свежая. Даже головная боль, мучившая меня последние два дня отступила.
Поднимаясь, позволила себе немного задержаться на кровати, наслаждаясь непривычным чувством покоя. Комната была залита мягким утренним светом, который пробивался сквозь плотные шторы, придавая всему вокруг тёплый золотистый оттенок. Пол и стены, отделанные янтарным деревом, излучали особое, уютное тепло, а воздух был пропитан лёгким ароматом сосен и влажной земли, словно после недавно прошедшего дождя. Лес за окном жил своей жизнью: лёгкий шорох листвы, птичьи трели, едва слышные шаги каких-то мелких зверьков.
Эта естественная симфония тишины и спокойствия на мгновение напомнила мне, что здесь, вдали от шумных улиц и навязчивых взглядов, можно ненадолго забыть о нависших над нами событиях. Я вдохнула глубже, позволяя этому покою проникнуть внутрь, как будто лесная тишина могла впитать мою тревогу и забрать с собой.
Вчера вечером мы приехали поздно, и немолодая женщина сразу проводила меня в эту комнату. Пока я переодевалась и принимала душ, она принесла ароматный чай и немного мёда в маленькой чашечке. Ненавязчиво спросив, не нужно ли мне чего-то ещё, она ушла, оставляя меня одну. И только тогда я осознала, как сильно устала от всех и от всего. В квартире Илоны постоянно ощущалось её энергетическое присутствие — её влияние было во всём, словно даже стены впитали её характер. А с Кириллом рядом всегда витало что-то тяжёлое; даже когда он молчал, его сдержанность будто давила на меня. Я понимала, что он старался сделать всё, чтобы мне было легче, но само его присутствие подавляло.
Лежа в мягкой и уютной постели, я вдруг поняла, что пусть хотя бы на два дня, но эта комната станет моим личным убежищем от мира, где я смогу спрятаться или передохнуть, если что-то пойдет не так. А пойти не так могло примерно все — не зря Илона заставила нас приехать сюда. С одной стороны, она прятала нас от журналистов и врагов, а с другой — не давала и мне и Кириллу сбежать друг от друга, не оставляя нам никакого другого выхода, кроме как оставаться рядом.
И всё же, при всей логике и осторожности Илоны, я не могла не задаваться вопросом: что чувствует Кирилл во всём этом? Чувствует ли вообще? Или он продолжает следовать своему тщательно продуманному сценарию, где чувства, как и слабости, не предусмотрены? Возможно, вся его поломанность сейчас была не следствием вины передо мной, а всего лишь осознанием того, что вся его жизнь и карьера летит по полной пизде. Внешне он старался взаимодействовать мягко, но, зная его, не могла ли его мягкость быть всего лишь маской, которая заставит меня сделать все, чтоб спасти его жизнь и карьеру? Я ведь всегда судила только по себе, забывая, как легко и просто такие как Кирилл шли по чужим головам.