Мой откровенный тон повлиял на подчиненных: одни выглядели шокированными, другие — задумчивыми. В напряженной тишине все словно переваривали мои слова, сопоставляя их с той скандальной историей, которую успели обсудить до мельчайших подробностей. Каждый из них, кажется, оценивал правдивость и чистосердечность моего объяснения, но никто не пытался сразу вступить в разговор — они ждали, что будет дальше.
— Прости… Агата…. Выглядела ты на видео… не очень.
— Сама в шоке. Зато теперь знаю, что задницу подтянуть надо. Чтоб не так стыдно на себя со стороны смотреть было, — каждое слово, которое я говорила с грубым юмором отдавалось внутри страшным унижением. — Кирилл тоже на диету сядет, кому интересно.
Послышались робкие смешки.
— Зато, коллеги, у вас теперь нет проблем с подарком мне на день рождения — абонемент в фитнесс-зал — мое все. Есть еще желание мои достоинства пообсуждать? Могу еще желающим по позам подсказать.
К счастью, желающих не нашлось, внутренне я перевела дыхание, переключаясь на рабочие моменты.
— Что делать с объединением, Агата? — спросил Максим.
— Радоваться, — пожала я плечами, — ты с Илоной поработаешь — тебе что, плохо? Через десять лет книгу напишешь — моя самая ЗАДдорная кампания. Название обыграешь. За идею — не благодари, возьму всего 5 % от дохода.
— Агата, — расхохотался мужчина, — а ты с Илоной часом не спала?
— Какие мои годы, Макс. Кто знает…. Хотя, я больше по традиционным ценностям. Почти.
Хоть наше совещание вернулось в конструктивное русло, коллеги смотрели на меня еще подозрительно. Впрочем, мгновенного принятия положения от них ожидать не стоило, все-таки не каждый день прилетает такой шок контент.
И все же Максим задержался после совещания.
— Агата, почему все-таки объединение? Не спорю, поработать с Илоной — приятно, но все же…. Стоит ли нам тонуть с ними. Богданов…. Прости… Сбитый летчик…
— Макс, — я закусила губу, поднимая на него глаза. — А ты никогда не думал, почему атака пошла именно на Кирилла?
— Он Суханову дорогу перешел…. В Москве у него серьезные связи…. Он мог возглавить парламент….
Я кивала.
— А еще, Макс, он — промышленник. Как и Григорий Владимирович. И многие наши коллеги. Его уважают как федералы, так и регионалы…. Он полностью лоялен Москве, молод, умен…. Знает границы…. Хороший хозяйственник….
— Твою мать! Агата, я об этом даже не думал!
— А надо было в первую очередь, Макс. Сейчас все наблюдатели затаились и ждут — кто победит в этой войне. Москве вообще до фонаря, что у нас здесь творится. Им этот скандал — до пизды, прости, Москва и не такое видела. Это в 90-е за шлюх с должности снимали, а сейчас ничего — мужик! Тем более Кирилл на федеральный уровень даже не суется. Они нас на сковороду бросили и наблюдают, как мы жаримся в своем соку. Выкрутимся — молодцы, не выкрутимся — тоже не плохо, развлекли. А вот если Кирилл погорит, то тут кое-кто во вкус войдет… Федералов-то не тронут — себе дороже, а вот региональные предприятия начнут отжимать…. Кто после Богданова на очереди?
— Вот, бл…. — Макс слегка побледнел.
— Григорий Владимирович это понимает, Кирилл это понимает. Очень надеюсь, что и остальные это поймут. Если мы сейчас сможем этот скандал хоть немного отбить — к нам и другие присоединяться. У губернатора, знаешь ли тоже с центром не все радужно. Он там паре добрых людей в свое время на хвосты крепко наступил, насколько я знаю. Так что у нас тут…. Тот еще гадюшник. Одно знаю точно — падет Богданов, остальные будут следующими. По одиночке всех сожрут. Так что работаем, Макс, работаем.
Ближе к вечеру напряжение нарастало: каждый телефонный звонок, каждый взгляд казались мне пронзительно изучающими. На другом конце провода голоса нередко менялись — звучали жалость, осторожное сочувствие, иногда сдержанная неприязнь. Это скрытое осуждение и унизительная жалость, даже когда они были завуалированы под вежливость, будто впивались под кожу.
Я старалась сосредоточиться на рутинных задачах, следила за очередными отчетами, проверяла выполнение мелких поручений, надеясь на мгновение отвлечься. Но с каждым очередным взглядом или косвенным комментарием ощущение тревоги лишь усиливалось. Казалось, люди, видя меня, на секунду задумывались — кто я сейчас в их глазах? Кто я теперь?