— Ну, что, муза? Давай уж, видишь, люди ждут? Хочешь, я тебя отпущу?
Она вынырнула у меня из-под руки, моргая мокрыми ресницами.
— Насовсем? — спросила она.
Я вздохнул.
— Если захочешь, то насовсем.
Она неуверенно улыбнулась.
— А можно… можно, я буду заходить в гости?
Я щелкнул ее по носу:
— Не впадай в детство, Милашка.
Двое, рыскавших по квартире, вполголоса доложили менеджеру, что ничего не обнаружили.
— Олег, так мы договорились о сотрудничестве? — напомнил этот тип о себе. — Может быть, хотите обсудить вопрос о цене? Мы готовы предложить…
Не слушая его, я осторожно отодвинул музу, чтобы достать из-под рубашки винчестер. Засунул руку за пазуху и вытащил...
Ирка ахнула. Третий брат с Игорем кинулись ко мне.
Я инстинктивно отступил, убирая винчестер от жадных рук.
“Уроды!” — в мозгу взорвалось черное и затопило голову. Уроды бежали ко мне и тянули, тянули руки. Я сделал еще шаг назад.
— Он его сейчас выкинет! — закричала кикимора.
— Держите его! — закричал осьминог. Оба крика слились в один.
Пятно золотого света плеснуло в лицо, и это было приятно. Я потянулся к нему, но налетели уроды, уткнулись в меня кривыми толстыми носами, обслюнявили, вцепились в одежду когтями. Кто-то схватил винчестер, и я дернул его что было сил, оторвав уроду руку. Поднялся вой и визг, и ветер, который потянул меня к ним. Вжимая голову в плечи, чтобы не слышать звериного воя, я выдирал из рук уродов блестящий предмет, который был сердцем, сверкающим бьющимся сердцем. Уродов прибывало, они наседали со всех сторон, вопя по-собачьи, тянули клыкстые пасти к живому сердцу. Среди их черных тел мелькало золотистое облако, в котором, я знал, кроется спасение. Я хотел пробиться к свету, но звери рвали мне ноги, и я слабел с каждой секундой. Один вцепился в горло, и там снова возникло черное, что нельзя было ни отхаркать, ни откашлять. Задыхаясь, я потянулся к форточке. Воздуха!
Облако света мелькнуло надо мной, задев голову, и порхнуло на оконную раму, мерцая. Я протянул ему сердце, — наверное, это было его сердце, того же цвета и такое же теплое.
Из толпы уродов вылетел панда. Я зашатался под его весом, свет на форточке стал меркнуть — он умирал! И чтобы спасти светоносное облако, я подкинул сердце прямо в лучистую середину.
Зазвенели осколки стекла. Меня дернули назад, но я вырвался и перегнулся через подоконник, разрезая пальцы. Сердце светящейся дугой падало вниз. И я, расправив крылья, кинулся за ним.
Сознание вывернулось наизнанку: я был снаружи, а мир внутри. И звездное небо у меня в глазах. Я ощущал продолговатые полосы в черепе, норы, заполненные чернотой и звездами, и снегом. Я опустил веки — свет внутри погас, и комната звездного неба в голове исчезла. Я поднял веки — свет зажегся, легкий звездный свет, и снова я мог видеть, что во мне. Сейчас там было только густое небо в звездах, звезды влипли в черную массу и сверкали ярким, морозным и удивительно теплым светом. И звезды были в глазах, глазами, я смотрел ими в себя, смотрел на себя изнутри глазами и звездами –сам на себя.
Я понял, что жив. Что винчестер разбился, Милашка умерла, я убил ее. Но она жила во мне, я ощущал внутри теплый свет.
Затем во мне прошли четыре черных человека. Я заглянул в их глаза и отпустил их. Они сказали:
— Живой, падла.
И я стер их с век.
Во мне прошла плачущая Ирка и утешающий ее Игорь. Я отпустил их и стер с век.
Во мне проехала «Скорая». Я и их отпустил и стер. Затем сменил угол зрения и стал смотреть изнутри свою комнату. Там дул ветер, и я слушал, пока не погрузился с головой в его мелодию, музыку холода и треска снежинок.
***
Проснулся я оттого, что было чертовски холодно. Окно разбито, под подоконником намело сугроб. С трудом поднявшись — замерзшие руки-ноги отказывались шевелиться — я дотащился до прихожей, выгреб из шкафа все теплое и натянул на себя. Прошел на кухню, поставил вариться кофе. Курить не хотелось. Есть не хотелось. Я сел и под веселый свист конфорки стал смотреть в окно. Безумия нет, холода нет, боли нет, есть только я. Может, принять горячий душ? И я так и сделал, только сначала выпил пару глотков кофе. Сразу зверски захотелось курить.