— Где ты был? Как ты смел исчезнуть на полгода и не сказать мне ни слова?
— Нора, мне потребова… — устало начал Курц.
Звонкая пощёчина прервала его попытку объясниться. С неподражаемой женской логикой Нора задала тот же самый вопрос:
— Я спрашиваю, где ты был?! А?
— Я тебе всё объясню. Но попозже. Сейчас…
Шлёп! Вторая пощёчина. Голос Норы стал выше и громче:
— Нет, ты расскажешь всё прямо сейчас! Или я за себя не ручаюсь!
Уж неизвестно, на что надеялась девушка, не пуская Курца внутрь дома и одну за одной отвесив ему две увесистых пощечины. Возможно, думала, что тот всё стерпит, всё ей расскажет и, кинувшись на колени, будет умолять его простить. Наверное, человек, которого Курц изображал для этой девушки ранее, поступил бы именно так. Но за прошедшие полгода он несколько изменился. Точнее, стал самим собой.
Грубо схватив девушку за плечо, Курц затолкал её в узкую прихожую с двумя дверьми, располагающимися одна напротив другой, произнёс:
— Заходите.
— Что? Как ты смеешь?! — обалдев от такого обращения, только и смогла произнести Нора. Заметив ввалившихся вслед за Курцем Себастиана, Тимура и затесавшуюся между ними Диану, девушка смущенно и неодобрительно спросила: — А это кто такие?
— Мои друзья. Они погостят у меня сегодня? — Курц не то спросил, не то констатировал факт. И, наверное, к истине было ближе второе.
— Ну… если только сегодня. — Немного подумав, девушка закрыла дверь, опустила деревянную щеколду. Словно что-то вспомнив, встрепенулась, с умоляющим лицом повернулась к Курцу. — А ты, надеюсь, пробудешь здесь подольше?
Приложив ладонь к щеке Норы, Курц обнадежил её:
— Ага. Я теперь сюда надолго, милая. Может, навсегда.
Девушка аж воссияла. Подскочив, она радостно вскрикнула и сказала:
— Сейчас, погоди, я вынесу тебе твой ключ.
Слегка приоткрыв дверь слева от входа, Нора проскользнула в образовавшуюся щель и через секунду выскочила с бронзовым ключом, на которым на верёвочке болталась треугольная бирка с выжженным на ней номером «одиннадцать». Велев всем следовать за собой, хозяйка вывела гостей из прихожей в тянувшийся по середине всего здания коридор, освещённый двумя свечами в железных блюдцах, закреплённых на стенах в середине каждого крыла. Пол был настлан из сложенных елочкой дощечек, стены облицованы камнем. Прямо напротив прихожей вверх убегали ступеньки деревянной лестницы. В каждом из крыльев здания помещалось по четыре комнаты, расположенных попарно друг напротив друга. Четыре двери выходили в коридор со стороны задней части дома, две- со стороны улицы. Ещё две остались в прихожей позади. Планировка чрезвычайно простая, но позволяющая по полной задействовать все доступное пространство здания.
Нора прошла к лестнице и, как и предполагалось, поднялась на третий этаж, где отвела гостей к угловой комнате. Вручив Курцу ключ и многообещающе улыбнувшись, спросила:
— Ты спустишься ко мне? Нам надо будет серьёзно с тобой поговорить…
Курц шлёпнул её по упругой попке, ответил:
— Сначала надо будет кое-куда сходить. Затем загляну.
— Смотри у меня. Буду ждать.
Игриво подмигнув своему другу, девушка развернулась и, счастливая, поскакала к себе вниз.
— Строгая женщина, — снимая сумку, заметил Себастиан. — Как она тебя с ходу приложила. И поделом… Но вот что бы мы делали, ежели не пустила бы она нас?
— Кого? Меня? — Курц вставил ключ в замочную скважину, дважды провернул его. — Хоть этот дом и пансион, эта вот комната моя личная. Посмела б она не пустить меня в моё жильё… Да и мы, как вы поняли, не очень-то и чужие друг другу.
— И тебе что, девку свою под месть Эзекиля подвести не боязно?
— Боязно, не делать нечего. — Курц вынул ключ, толкнул дверь, вошёл в темноту комнаты. Шёпотом, на случай, если в соседних комнатах кто-нибудь обитал и этот кто-нибудь решит прислушаться к разговору, добавил: — Прожить здесь пару лет и не обзавестись друзьями да знакомыми- толки нехорошие вызвать.
Пропустив всех в комнату, Курц прошёл к стоящему перед окном фасада столу, на котором стоял фонарь. Положил на него свой меч и ключ, кинул рядом с ножкой снятый со спины рюкзак, взял фонарь и вышел в коридор, где запалил его с помощью снятой со стены свечки. Вернувшись в комнату, передал его священнику, топтавшемуся в нерешительности прямо за порогом вместе с остальными.
— Пока ждите здесь. Никуда не выходите. Я скоро вернусь. — Курц одёрнул куртку, развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.
Комната была очень просторной. Скорее всего, так просто казалось из-за двух окон- в стене фасада и в боковой- и малого количества мебели, её наполняющей. Один стол и два стула, слева от входа между стеной и дверью высокий двустворчатый шкаф, в углу справа- широкая, заправленная кровать с двумя белоснежными подушками поверх покрывала. Кроме этих вещей, больше не было ничего. Да и зачем? Живущему в одиночестве парню большего и не надо. Особенно, если знать, что в любой момент, возможно, придётся срываться куда-нибудь далеко и надолго. Лишние вещи ни к чему. А сердце девушки, что Курц забрал с собой, вообще не весило ничего. Вот только она ждала. Прибиралась в его комнате, вытирала пыль, мыла полы, стирала постельное белье. И ждала…
Осмотревшись, Тимур первым делом прошёл к столу, вытащил из-за него стул и отнёс его к боковому окну. Усевшись, положил локоть левой на подоконник, упёрся ладонью в щёку и принялся наблюдать за дворцом наместника. Перед парадным крыльцом стояло двое стражников с алебардами, на всех четырёх этажах в полуприкрытых массивными занавесями высоких окнах, излучающих мягкий желтый свет, изредка мелькали тени. Из-за угла вышел бородатый мужчина с лестницей и начал обходить ряд фонарных столбов, окружающих по периметру территорию резиденции. С виду, всё шло своим чередом. Ничего не указывало, что это здание перешло на осадное положение и готовится отразить нападение нескольких человек.
Мысли и переживания по поводу предстоящего набега на дворец настолько поглотили Тимура, что он и думать забыл о своих спутниках. Пока стон Дианы не привлёк его внимание. Обернувшись, он застал её лежащей на кровати, свернувшись калачиком. Сжатые кулачки она поднесла ко рту- словно пыталась согреть их своим дыханием. Тело то без видимых причин начинало вдруг дрожать, то прекращало. Лицо стало таким бледным, будто его покрасили белой краской.
Такое неожиданное изменение во внешности девочки встревожило и Себастиана. Священник расположился на втором стуле у стола и также наблюдал за дворцом через другое окно. Чтобы свет фонаря не отражался в стекле и не мешал ему, он поставил его на пол у своих ног. Однако теперь поднял повыше и вытянул в сторону Дианы. Увидев неестественную бледность её лица, спросил:
— Дитё, что с тобой?
Отрывисто, с придыханием проговаривая слова, Диана ответила:
— Плохо… Очень… Нельзя оставаться… на месте. Если останусь… будет ещё хуже… Надо идти… Меня зовут… Уже… совсем близко…
Куда идти и что её звало- можно было и не спрашивать. Конечно же, станция-инкубатор. Вдруг от пассивного наблюдения эта штука перешла к более активным действиям. Раньше просто звала, а теперь буквально толкала, влияя на самочувствие своего творения. Убить её, она не убьёт, но помучает изрядно. Видимо, даже бездушная машина не могла устоять перед искушением поскорее избавиться от дракона внутри себя.
— Дитё, ты сможешь потерпеть? — поинтересовался Себастиан.
— Да…
— Может, воды тебе принести? Или одеялом накрыть?
— Накрыть… — слабо отозвалась девочка.
Пока Себастиан поднимал девочку, чтобы снять одеяло с покрывалом, укладывал её на чистые простыни, помогал поудобнее пристроить голову на подушке и накрывал одеялом, Тимур рассеянно наблюдал за этими двумя и думал. Точнее пытался понять, что же велит ему его интуиция. Мыслить логически он и не пытался- трудновато заниматься этим, когда до конца ничего не ясно, а подсознание подсказывает не доверять Курцу. Уж слишком хороший он актёр и слишком опытный психолог. Легко прикидывается кем угодно и входит в доверие. Чтобы просто выглядеть в этом городе своим, даже влюбил в себя девушку, хотя сам- это было прекрасно заметно- не испытал к ней ничего и не особо горел желанием оставаться с ней. Он был настолько одержим местью Эзекилю и наместнику, что давно позабыл о таких словах, как «совесть» и «принципы». Они остались где-то в его очень далёком детстве.