Не в силах, потому что еще не умею контролировать, не понимаю, что происходит, не осознаю, как сама ныряю в тот омут, из которого уже больше никогда не выбраться. Любить Владимира Власова — это самоубийство. Я уже полетела на огонь, и буду гореть живьем и беззвучно орать от адской боли, молить о смерти того, кто по-садистски, эгоистично не даст мне избавления.
Сидя у себя в комнате на аккуратно застеленной постели, я слышала звуки музыки, голоса, и мне ужасно хотелось посмотреть, что там происходит. Просто издалека прикоснуться к той жизни, в которую меня никогда не пустят. Несколькими часами ранее мне принесли новую одежду. И сейчас я несколько раз обошла ее кругами, не решаясь надеть на себя то, что никогда в жизни не носила, а видела только на картинках. Это не были бесформенные вещи для агента — это было платье. Мне оно показалось очень красивым. Сравнивать особо не с чем, но я приложила его к себе. Долго трогала мягкие складки, проводила руками по застежкам и воротнику, а потом сбросила с себя блузку и юбку и все же надела его. Подошла к зеркалу. Мне захотелось зажмуриться. Я не привыкла видеть себя такой. Снова открыла глаза и застегнула змейку на спине. Голубой материал обтянул кожу, спускаясь мягко по бедрам к коленям. Я поправила декольте, рукава до локтя. Сдернула повязки с запястий — рубцы практически исчезли. Остались тоненькие розовые полоски.
Я вытащила шпильки с прически и расплела косу. Волосы рассыпались по плечам, и сейчас мне казалось, что я даже немножко похожа на женщин с картинок. Отдаленно, но похожа. Повертелась перед зеркалом, поправляя волосы. А потом в голове промелькнула идиотская мысль, что в этом наряде меня никто не заметит среди его гостей, и я могу немного понаблюдать. Просто увидеть. Издалека. В этом нет ничего такого. Если строгие вещи агента можно заметить за версту, то это шикарное (в моем представлении) платье точно не бросится в глаза. Впрочем, оно, действительно, было шикарным. Я еще не знала, что Владимир любит только самое лучшее, и не важно, что это — чайная ложка или пуговицы на блузке агента.
Я приоткрыла дверь и прислушалась — звуки доносились снизу, с той самой огромной залы. Оглушительно громко, а мне нравилось. Это всплеск яркости в черной повседневности, меня манило туда, как мотылька. Вспорхнуть и приблизиться к всполохам жизни. Наивная. Приблизиться к самой смерти. Еще один шаг за грань. Добровольно. Иногда я думаю, а что было бы, будь я просто агентом, идеально выполняющим свои задания, а не женщиной, повернутой на своем Хозяине, одержимой им одним и только для него…
Спустившись вниз по лестнице, я тут же остановилась, потрясенная увиденным. Никогда в своей жизни я не видела столько гостей, глаза слепил яркий свет, блестки на нарядах, сверкающие украшения на женщинах. Хотя, мне казалось, что все они больше раздеты, чем одеты. На меня не обращали внимание. В их бокалах искрились ароматные напитки, и взгляды были устремлены на своеобразную сцену, где извивались танцовщицы и танцоры в каком — то странном, диком танце. Я шла возле стенки, стараясь привлекать меньше внимания. Впрочем, как мне казалось, это очень просто — в моем наряде затеряться среди радуги броских цветов и блеска.
Я искала взглядом Владимира. Ведь он должен быть здесь, с ними, и заметила его почти сразу, да и трудно было не заметить того, кто, итак, привлекал всеобщее внимание. Мое привлек моментально. Как хищник среди стаи себе подобных, но с более идеальным окрасом.
Генерал сидел в кресле рядом с другими мужчинами, окруженный несколькими женщинами, одна из них обвила его шею тонкими руками, а другая сидела на коленях у его ног, и периодически он позволял ей отпить жидкость из бокала, а она целовала его руку, потираясь обнаженной грудью о голенище его сапога. На ее шее блестел ошейник, и конец поводка был намотан на запястье Владимира. Иногда он отталкивал ее, а иногда притягивал и смеялся, глядя, как она облизывает его сапоги. В этом было нечто отталкивающее и притягивающее одновременно. Неприкрытая похоть и порок, и, в то же время, ее раболепное преклонение перед ним.
Первые уколы ревности еще не причиняли явной боли, но они царапали внутри, вызывая щемящее болезненное чувство, которому я еще не знала названия.
В горле застрял ком, а пальцы сжались в кулаки. Я бы хотела быть там, на её месте, у его ног. Иметь эту возможность пить из его бокала и тереться о его ноги. Но, наверное, я ничтожнее этой рабыни, которой позволено то, что никогда не будет позволено мне. Я жадно смотрела на Владимира и чувствовала, как мне становится нечем дышать, как исчезают все вокруг, а я не могу отвести взгляд от его идеального лица, от сильных пальцев, от бронзовой шеи в распахнутом вороте неизменно черной рубашки, от растрепанных волос и…от рук женщин, которые шарят по его телу, а он отмахивается от них, как от надоедливых мух, стряхивая с себя, но все же позволяет касаться. Я бы умерла за одно такое прикосновение.