Я никогда не играл в эту идиотскую «Правду или раздевайся». Не уверен даже, что такое вообще существует. Я придумал игру этой ночью. Хотел застать эту пигалицу врасплох и у меня получилось.
Она выглядит напуганной и одураченной. Теперь-то уж мышка поймет, что со мной шутки плохи и будет уважать меня. Начнет покорно слушаться и исполнять приказы.
— Ты ненормальный, — качает головой мышка. — А еще не умеешь играть по правилам.
— Разве я как-то нарушал правила? — деланно ужасаюсь.
— Ну что ты, — миленькой и острой, как нож, улыбочкой одаривает меня. — Просто придумываешь их на ходу.
Приподнимаю брови, с усмешкой поглядывая на нее. Сканирую взглядом хрупкое тельце и глазами даю понять, чтобы поскорее сняла с себя что-нибудь. Пыхтя от возмущения и несправедливости, пигалица стаскивает с себя потрепанные, дешевые лоферы, оставшись в одних белых носочках. Поджимает под себя крохотные ножки, вся сжавшись от дискомфорта.
А я нервно сглатываю, чувствуя, что даже вид ее маленьких, облаченных в белые, кружевные носочки, ножек заводит меня.
Что за бред вообще? С каких пор я стал так реагировать на девушек?! Вроде давно уже не двенадцатилетка.
— Теперь я! — восклицает она, потихоньку входя во вкус. — Сколько у тебя было девушек? — спрашивает в попытке смутить меня. Только вот такие детские вопросы меня лишь забавляют.
— Настоящих не было, — твердо произношу, смотря прямо в ее чудесные глаза. — А ежедневок было дофига. Так и не вспомню всех.
— Ежедневок? — пораженно шипит Смирнова. — Это так ты этих бедных девушек называешь?
— Именно.
— Ты… — качает головой, с презрением смотря на меня. — омерзителен.
Скучающе зеваю, слыша такое не в первый раз, так что у меня уж иммунитет.
— Они ведь сами заслуживают того, чтобы их так называли. К нормальным девчонкам я так не отношусь.
Я не считаю телок, что готовы залезть ко мне в трусы по первому же зову, приличными барышнями. Они не те, с кем можно создать семью и сильно полюбить.
Они ежедневки. Те, с кем ты проведешь ночь и забудешь о них навсегда. Даже лица толком не вспомнишь.
Таких невозможно полюбить и в них нет того, что есть в скромных девушках.
В них нет того, что притягивает с первого взгляда.
Они обычные куклы и все как на подбор одинаковые.
— Ладно, продолжаем…
— Постой! — перебивает меня. — Ты не ответил на вопрос. Так что теперь ты должен снять с себя что-нибудь.
Здрасьте, приехали! Ну вот от этой скромняшки я такого точно не ожидал.
— Я ведь ответил.
— Ты уклонился от ответа, не назвал точное количество, — умничает эта выскочка. — Сам ведь говорил, что так нельзя.
— Так не терпится меня раздеть? — ухмыляюсь, заставляя эту овечку засмущаться. — Ну раз уж дама так отчаянно просит.
— Не надумывай себе лишнего, — гордо задирает нос кнопку. — Правила есть правила.
Втянулась мышка. Теперь тоже пытается меня обдурить.
Под ее стушевавшийся вид стаскиваю кроссовки и кладу рядом с ее обувью. Окидываю их взглядом, сравнивая, и слегка посмеиваюсь.
Ее маленькие, потрепанные туфельки на фоне моих новых, громадных кроссовок за восемьдесят тысяч смотрятся комично.
— Продолжим, — говорю я, привлекая ее внимание. — Ты хочешь, — склоняюсь к ее ушку и шепотом произношу, вызывая мурашки на белоснежной коже. — чтобы я тебя поцеловал?
— Нет! — резко отвечает она и отодвигается, краснея хуже некуда.
Врет ведь, коза. Хочет. Страстно желает. Об этом все ее тело кричит. Она просто его сигналы еще не до конца улавливает.
— А ты в курсе, что когда врешь, у тебя ушки краснеют? — использую старую уловку, чтобы добиться правды и это срабатывает. Смирнова в тот же миг прикасается к маленьким ушам, взволнованно прикусив нижнюю губы. — Попалась, мышка. Снимай с себя рубашку.
Из одежды на ней остались только рубашка, белые носочки и юбка.
— Вот еще! На мне еще носки остались!