Сквозь тонкую ткань ощущаю рельеф его груди. Моё сердце колотится, как бешеное.
Где-то между рёбер зарождается трепет – нежный, предательский, по-женски глупый.
Ямин смотрит с самодовольной, хищной ухмылкой. Самодовольство буквально вибрирует вокруг Ямина!
Я чуть сильнее прикусываю губу. Почти до боли. Хочу стереть это выражение с его лица. Хочу обломать этого извращенца.
Я подаюсь ближе. Мои губы едва задевают его. Короткое прикосновение, мимолётное, но меня будто ошпаривает.
– Наклонись, – шепчу я, голос хриплый, чужой. – Чтобы было удобнее.
– Решила в приказы поиграть, детка?
– Ну, прыгать, чтобы поцеловать тебя, я точно не буду.
Ямин усмехается, но наклоняется. Его лицо теперь почти на одном уровне с моим. Я чувствую его взгляд. Его насмешку. Его ожидание.
Но я тянусь выше. Чуть пошатываюсь, цепляясь за его плечи. И – прижимаюсь губами к его лбу.
– Вот и всё, – усмехаюсь я.
Медленно отклоняясь назад и заваливаясь на капот, словно только что выиграла чемпионат мира по моральному уничтожению.
Победа. Маленькая, пошлая, но такая сладкая.
Ямин замирает. Его брови дёргаются, уголки губ – вниз. Челюсть напрягается, будто он сдерживает нецензурщину.
Я довольно улыбаюсь, кусая щёку изнутри, едва не прыскаю от удовольствия.
Рахимов медленно упирается ладонями в капот, по обе стороны от моих бёдер, наклоняется.
– Радуешься, стервочка? – хмыкает он. – Я запомню.
– Что я стерва? – уточняю с невинным наклоном головы.
– Что приказы тебе нужно выдавать чётче. С позами. С движениями. С указанием, где именно ты должна быть, в каком положении и с каким выражением лица.
От этих слов внутри словно проливается бензин на искры. Кожа покрывается мурашками. Горло пересыхает.
Я чуть прикусываю губу, потому что воображение само рисует эти команды. Эти сцены.
– Да? – мой голос рвётся, чуть хрипит.
– Именно, – шепчет Ямин, позволяя дыханию пробежаться по моим губам. – Если хочешь играть – будем играть.
Мужчина чуть прихватывает мою верхнюю губу, просто касаясь, едва ощутимо, заставляя каждый нерв на ней обостриться до боли.
А потом его губы смещаются к нижней, и он посасывает её. Легко, почти невесомо. Словно пробует на вкус спелую ягоду, боясь раздавить.
И этого достаточно, чтобы во мне всё вспыхнуло. По телу бегут мурашки, тысячи иголочек, каждая из которых оставляет за собой след из огня.
– Так что, ромашка, послушной будешь? – выдыхает он.
Мозг лихорадочно ищет колкий ответ, хоть какую-то защиту, но всё, что я могу – это прошептать:
– Я… Ох!
Вскрик вырывается, когда его язык, обжигающе горячий и влажный, скользит по моей губе.
Медленно, с наслаждением, сметая все доводы, весь страх, всю остаточную гордость.
Ямин проводит по линии губ, и я чувствую его вкус – мятный, с горьковатым оттенком чего-то крепкого, и этот вкус сводит с ума.
А после мужчина толкается языком в мой рот. Набрасывается с жадным, требовательным поцелуем.
В нём нет больше той дразнящей нежности, только голод, только давно назревшая необходимость.
Мой стон обрывается, превращаясь в прерывистое, тяжёлое дыхание. Покалывающее возбуждение бежит по коже злыми, острыми искрами.
Мир схлопнулся до этого поцелуя. До его губ. До его языка, что вторгается внутрь, сметает мои мысли, оставляет одну жажду – быть ближе.
Ямин целует меня так, словно хочет вынуть душу через губы – страстно, жарко, без права на передышку.
Моя голова кружится, тело становится ватным, а внутри разливается пьянящая слабость.
Холод металла капота жжёт кожу, но его руки на моих ягодицах – это раскалённые клещи.
Инстинктивно, почти безотчётно, я сдавливаю бёдра мужчины коленями, впиваюсь пальцами в его шею, в жёсткие, непослушные волосы на затылке.
И Ямин отвечает на этот немой призыв – всем корпусом прижимается ко мне, вдавливая в холодный металл капота.