Её плечи чуть съёживаются. В кухне воцаряется тишина. Густая. Неловкая.
– Ой… – резко выдыхаю я. – Это на самом деле я виновата… Марта не…
Голос срывается, но я заставляю себя говорить. Заставляю встать перед ней, заслонить, будто могу чем-то защитить.
Слова льются на автомате, как когда-то в детстве, когда нужно было отмазать сестру от отцовских криков.
Инстинкт. Безусловный. Спасающий.
– А я говорил, – тяжело вздыхает Ямин, устало потирая виски. – Нам точно нужно ей приданное. Чтобы приплатить жениху, и её забрали.
– А вот я специально весь сервиз на свадьбе и побью, – весело парирует Марта, высовывая язык. – В твою честь!
– Марта, – тётя Сара качает головой и тяжело вздыхает, но в голосе нет и намёка на строгость.
– Да-да, сейчас уберу. Всё нормально, мам.
Бодро отзывается девочка и почти вприпрыжку ускакивает в коридор.
Тётя Сара, словно переключившись обратно в режим заботливой хозяйки, тихо возвращается к пирогу.
Аромат тыквы, корицы и сливочного теста разливается по кухне, уютно вжимаясь в стены.
Ямин подходит ближе ко мне. Его ладонь ложится на моё плечо – твёрдая, тёплая, уверенная.
– Боишься бьющихся чашек? – спрашивает он, приподняв бровь.
– Нет, – отвечаю, стараясь улыбнуться. – Просто не хотела, чтобы девочку ругали.
– Да раки скорее польку насвистывать научатся, чем эту бедовую отругают.
– И ничего я не бедовая! – Марта возвращается, размахивая веником, как мечом. – А ты – зайчик!
Она заливается смехом. Звонким, как колокольчики на ветру. Смешок разбегается по кухне, сминая тишину.
Марта тут же опускается на колени, деловито подметая осколки с пола. Движения быстрые, отточенные.
А я с удивлением смотрю на Ямина. Он хмурится, недовольно сжимает челюсть. Его лицо дрожит от напряжения.
И в то же время что-то ломается в его выражении. Что-то странное проступает сквозь маску ярости. Смущение?
Я буквально вижу, как в уголках глаз появляется напряжение, как он отводит взгляд в сторону, как скулы подрагивают, будто он сдерживает не ругательство – а смех или стон неловкости.
Любопытство покалывает меня изнутри. Оно – как сотни крошечных искорок под кожей, как мягкий зуд в солнечном сплетении.
Хочется понять, что прячется под его сталью. Кто он, этот Ямин Рахимов, когда сбрасывает доспехи и остаётся просто человеком.
– Зайчик? – тяну я, прищурившись и склонив голову, будто поддразниваю. – Это из-за…
– Серьёзно?! – Ямин хмыкает. – Тётя Сара, ты ей рассказала?! Я чувствую себя преданным!
– Нет-нет, – с лёгкой паникой машет рукой женщина. – Я только об игрушке. Всё остальное – секрет!
– Сара!
Ямин предупреждающе рычит, но в этом рычании больше театра, чем настоящей угрозы. А женщина взрывается смехом.
Любопытство становится невыносимым. Оно покалывает под кожей, толкает изнутри, как нетерпеливый ребёнок, просящий продолжения сказки.
Хочется узнать всё. Хочется вытянуть из тёти Сары каждую историю, каждый прокол Ямина, каждую неловкость, которую он пытался спрятать под своим напыщенным видом.
– Я молчу, – тётя Сара хитро прикладывает палец к губам. – Ничего не расскажу.
– И я тоже! – вскидывает руку Марта, гордо выпрямляясь. – Ни словечка не скажу, что у тебя в детстве были смешные зайчиковые зубы!
Я сдержанно улыбаюсь, а внутри всё пузырится, как газировка. Марта подскакивает ближе к столу, упирается локтями и, сверкая глазами, разворачивается в полную силу:
– Ну они были такие! Вот тут, – она тычет в передние зубы, растопыривая пальцы. – Два вот таких огромных! Как будто кролик тебя в детстве подкинул.
Я заливаюсь тихим смехом, прикрывая рот ладонью. Живот чуть сжимается от веселья, в груди разливается это странное, пушистое ощущение.
– Худшая семья, – хмыкает Ямин недовольно.
– О, не злись, – я сжимаю его плечо. – Всё же хорошо. Зайчик.