Глава 38.1
Несмотря на то что полвечера Ямин бухтит, фырчит, критикует погоду, политику, пирог и всё, что шевелится – мне здесь хорошо.
Воздух наполнен запахом пирога с корицей и горячего чая, до смешного громкие голоса перебивают друг друга.
Тётя Сара снова подкладывает мне пирог, и я уже не в силах сопротивляться.
Аромат такой, что желудок благодарно урчит, даже несмотря на то, что он, кажется, уже сдался минут двадцать назад.
Я ем, пью горячий чай, и всё тело будто становится ватным. Мягким. Тяжёлым. Невесомым.
Клонит в сон. Я сползаю чуть ниже по стулу, подбираю ноги под себя и, не задумываясь, склоняюсь вбок.
Щекой – на плечо Ямина. Прижимаюсь, устраиваясь удобнее. Его плечо – широкое, тёплое. От него пахнет кожей, табаком и чем-то терпким, мужским.
– Вы такие милые! – вскрикивает Марта. – Хотя я всё ещё не понимаю тебя, Николь. Он же бука. Тебе надо кого-то повеселее.
– Ремня тебя надо, – хмыкает Ямин, и я вздрагиваю. – Причём в прямом смысле. Ты щас на ходу эти джинсы потеряешь.
– А ничего не потеряю! – Марта вскидывает подбородок, всё же подтягивая джинсы. – Это я просто намекаю, чтобы ты мне новые подарил.
– Марта!
Тётя Сара возмущённо хлопает ложкой по кастрюле, и это звучит не как угроза, а как фон. Тут, кажется, никто серьёзно не ругается.
Я уже успела понять: Марта – это маленькая беда, которую здесь обожают.
Я сжимаюсь, когда Ямин вдруг укладывает ладонь на мою талию. Горячие пальцы обхватывают меня сквозь ткань, чуть сжимают.
От его прикосновения по спине идёт волна. Её невозможно игнорировать – всё тело тут же отзывается лёгкой дрожью.
Вдох становится плотным, кожа под кофтой как будто натягивается. Трепет щекочет под рёбрами.
Ямин подтягивает мой стул ближе – рывком, уверено, как будто я не человек, а часть интерьера, которую он вправе двигать.
– Эй, – вырывается у меня.
Я оказываюсь вплотную к мужчине. Его бок – горячий, твёрдый, тяжёлый. От близости, от этой смехотворной плотности между нами кружится голова.
Ямин снова приобнимает, надавливая, и я роняю голову ему на плечо. Сама.
Я чувствую его дыхание, чувствую, как напрягается его рука, держит меня крепче, чем нужно.
И мне это нравится. Это пугает.
Время пролетает незаметно. Лёгкость в теле, пирог в желудке и тепло на сердце – вот и всё, что я уношу с собой из этой квартиры.
Когда мы выходим – на улице уже стемнело. Воздух стал другим: колючим, чуть влажным, с запахом асфальта и прохлады.
Я тут же веду плечами, зябко кутаясь в куртку. Контраст с квартирной теплотой ощущается особенно резко.
Я безропотно сажусь в салон, вцепившись пальцами в ремень безопасности, потираю ладони друг о друга.
Пальцы уже успели остыть, кончики чуть покалывают. Сейчас я даже не борюсь за место водителя. Не то настроение.
Ямин садится рядом, заводит машину, и почти сразу включается печка. Поток горячего воздуха окутывает мои колени, лицо, руки.
Я не могу сдержать благодарную улыбку – она появляется сама собой, как реакция на облегчение.
– Итак, – ухмыляется Ямин, выезжая из двора. – Никаких других девок, не так ли? Ревнивая лапуля.
– Я не ревнивая! – тут же вспыхиваю я.
– Да? Напомнить тебе, как ты…
– Ой, всё, молчи! Не порть прекрасное впечатление от твоей семьи! Они слишком милые, чтобы вы были родственниками.
– Просто ты ещё не поняла, насколько я милый.
Ямин самодовольно фыркает и играет бровями так, что мне впору снова вспыхнуть от злости.
Я хихикаю, качая головой. Милый – это слово, которое точно не использовать против мужчины вроде него.
Наглый – да. Невозможный – безусловно. Невыносимый – сто процентов.
Но точно не милый.
– Значит… – тяну я, стараясь сдержать улыбку. – Зайчик?
– Ой, бля, – морщится Ямин. – Нужно запретить Марте говорить вообще. Болтушка.
– Но зато это интересно! Хоть что-то узнала о тебе, кроме того, что ты любитель рычать. Получается, тётя Сара тебя растила?