Я бросаю взгляд на него – и зависаю. Свет от фонарей выхватывает линии его скул, резкие, как обрывы.
Хочется вытащить из него каждую историю, каждую боль, каждую улыбку детства, которая, возможно, всё ещё прячется где-то за углом его мрачного взгляда.
– Вроде того, – глухо отзывается Ямин, ведя челюстью. – Моя мать… Она долго болела. И тётя Сара взяла на себя основную заботу. У неё самой много детей, одна их тянет… Но меня не бросила.
Что-то в этих словах щёлкает внутри. Как тёплый свет в тёмной комнате. Уважение, благодарность – к женщине, что дала ему дом.
Сердце пульсирует неравномерно, будто спотыкается. В груди сдавлено и одновременно мягко, как будто я держу что-то хрупкое, и боюсь уронить.
– Фактически она и растила меня, – вздыхает он. – Вырос с ней и малыми. А сейчас помогаю.
– Она говорила, – тяну, но вдруг ловлю себя на мысли. – Что ты очень… О, погоди.
Догадка простреливает моё сознание. Тепло от машины, от печки, от него – всё отступает на второй план.
Я шевелюсь в кресле, ёрзаю, чтобы повернуться к мужчине ближе, чтобы вглядеться в этот профиль.
– Она сказала, что ты всё по скидке берёшь… – произношу я медленно. – Но если судить по твоему поведению…
– То что?
– Ну, есть ощущение, что деньги для тебя не проблема. Байк у тебя – явно не из дешёвых. Да и вообще… Ты не выглядишь как парень, который считает копейки.
– О, да, кисуль. Именно так тёте и скажу. У меня есть бабки, потому что я морды бью в подпольных клубах. Держи деньги, ни в чём себе не отказывай.
Я хихикаю, понимаю всё. Ямин врёт своей тёте, чтобы она не волновалась. Чтобы не думала, что он влезает в грязь, чтобы вытянуть их.
Вот это чувство в груди – будто сердце затянули лентой, а потом резко дёрнули. Больно, сладко, нежно и глупо.
Ямин – не просто парень, который нагло шутит и поддевает. Он – тот, кто берёт ответственность. Кто заботится.
Ладно, возможно он всё же милый.
– Погоди? – я подскакиваю. – Ямин, а куда мы едем?
– Как куда? – в уголке его губ блестит ухмылка. – Ко мне. План всё тот же, зайка.
Глава 39
Я стою посреди квартиры Ямина. И чувствую себя так, будто ступила на минное поле.
Каждый звук, каждый отблеск света на стеклянном столе, каждая тень от его массивных шкафов – всё давит, нависает, заставляет кожу зудеть из-за нервного напряжения.
Я сама сюда зашла. Потому что проиграла! И у меня просто не было иного выхода.
Меня трясёт от раздражения и страха одновременно, как от нервного переохлаждения – то в жар бросает, то холодом припечатывает.
Ямин спокойно усаживается на диван, словно совсем не ощущает моей неловкости.
Он растягивается, закидывает руку на спинку, в его движениях – эта расслабленная хищность, от которой моя кожа покрывается мурашками.
– Иди сюда, кисуль, – тянет он. – Перестань так напрягаться. Я тебя не съем. Пока.
– Ничего я не напрягаюсь, – фыркаю, надеясь, что голос звучит уверенно. – Просто осматриваюсь. У тебя милая квартира.
Я небрежно оглядываюсь, закидывая руку на бедро, будто осматриваю квартиру скучающе, а не пытаюсь спастись от собственного же панического жара.
Гостиная, совмещённая с кухней, выглядит пусто. До неприличия. Как будто тут никто не живёт.
Никаких милых вещиц, никаких подушек, пледов, безделушек. Стены – серые, строгие. Пол – тёмное дерево, холодное на вид, словно здесь всегда сквозняк.
Классическая холостяцкая берлога. Да и то – как будто он въехал сюда вчера.
– Ты давно здесь живёшь? – я прикусываю губу, стараясь, чтобы это выглядело непринуждённо. – Здесь довольно пусто. Хоть бы вазочку купил…
– У меня нет на это времени, – отрезает Ямин. – У меня дохера работы и занятий. Не до декора.
– Ну, а…
– Прекращай бегать по пустой комнате, лапуль. И иди сюда.
Я замираю. На долю секунды у меня перехватывает дыхание. Потому что его взгляд…
Ямин смотрит так, будто я – единственный тёплый объект в этой ледяной квартире.