– Я не согласна. Я же не влипаю. До тебя не влипала! И… У меня есть знакомые, дети обеспеченных родителей. И многие из них испорчены. Алкоголь, что-то покрепче, какие-то дикие вечеринки, скандалы, видео, которые потом стирают юристы родителей. Им скучно жить, потому что нет рамок.
Я кривлюсь. Вспоминаю девочек, которые соревновались, у кого фотки откровеннее. Парней, которые играли в жестокость как в игру – потому что можно.
Внутри поднимается тяжёлое, противоречивое чувство – смесь отвращения и усталости.
Я вдруг понимаю, что всю жизнь пыталась быть «правильной» не только из страха, но и потому, что не хотела стать такой.
Потерять себя. Раствориться во вседозволенности.
– Хочешь сказать, – я вздыхаю, чувствуя, как напряжение немного отпускает. – Что ты своих детей будешь лишь баловать?
– Не задумывался, – цокает Ямин, глядя куда-то на озеро. – Но да. Пиздец как буду баловать.
Я тоже буду.
Я буду купать их в любви. В такой, от которой не сомневаются. Чтобы они знали, что любимы – не за успехи, не за удобство, не за соответствие.
Просто потому, что есть. Я буду обнимать их без повода, смеяться с ними громко, не одёргивая за «неприлично».
Мои дети не будут вздрагивать от лишнего шума. Не будут замирать, подбирая слова. Не будут бояться разочаровать.
Я дам им спокойную, счастливую жизнь. С ощущением тыла. С уверенностью, что дом – это место, где можно выдохнуть. Где тебя не оценивают, а принимают.
Мне важно это. До боли важно – будто я обещаю что-то не только будущим детям, но и себе маленькой.
Той, которой этого так не хватало.
– Кайсара когда бросишь? – цедит Ямин, возвращая меня в реальность. – Мне не заходит, что он вокруг тебя крутится.
– Скоро, – вру я, почти не задумываясь. – У нас нет отношений. Правда. Просто… Ну, иногда его заносит. Но я не могу его бросить. Отец не одобрит.
– А ты собралась всю жизнь под чужую дудку жить?
Вопрос бьёт точно в цель. В груди неприятно сжимается, словно кто-то сжал сердце рукой.
Ямин говорит так легко – а для меня за этими словами целый мир, в котором я выросла. Мир правил, ожиданий, давления.
Мне неприятно. И стыдно. И злость поднимается – на него, на себя, на ситуацию.
Я подтягиваю к себе ноги, обнимаю колени, закрываясь. Никто не поймёт меня полностью.
Только сестра может. Она знает. В этом же живёт. А другие… Будут судить. Они не поймут, что иногда «нет» – это война.
– Не всю жизнь, – мой подбородок подрагивает. – Но что я могу сейчас, а?
– Всегда есть выход, – отрезает Ямин. – Было бы желание.
– Но это не так! Удобно говорить подобное, когда у тебя нет ограничений. Когда ты сам решал, где и как работать. Что делать. И пусть твои бои – это чудовищно, но… Это твой выбор. Я подобного не могу.
Слова рвутся наружу, царапают горло. Меня ранит даже не то, что Ямин этого не понимает, а то, как легко ему это говорить.
Как будто выбор – это кнопка. Нажал – и всё.
А у меня этой кнопки нет.
Отец решил всё давно. И это давит так, что иногда трудно дышать. Будто на грудь положили плиту.
Я чувствую себя загнанной. Маленькой. Беспомощной. И это унизительно – осознавать, что у тебя нет права выбирать.
– Я мечтаю, что когда-то вырвусь, – признаюсь тихо, почти шёпотом. – Уеду. Не буду жить так, как хочет он. Но…
– Но?
– Но пока я не могу. Какой у меня выход? Просто сбежать? И давай представим, что отец не притащит меня сразу обратно. Где я буду жить? На что? А накопить я не могу – карманные маленькие. Работать отец не разрешает. Замкнутый круг.
Ямин аккуратно отставляет коробочки с эклерами и стаканы в сторону, будто освобождает пространство не на капоте – вокруг меня.
Мужчина двигается, садясь рядом со мной. Притягивает к себе, крепко сжимая в объятиях.
И я тут же прижимаюсь к нему в ответ. От него идёт тепло – уверенное, спокойное, плотное.
– Когда-то я уеду, – произношу тихо, почти мечтательно. – Далеко-далеко. Хочу жить в тишине. У воды. У меня будет двое детей. Мальчик и девочка. И больше никому не позволю решать за меня.