Меня трясёт. Слёзы и брызгают из глаз. Внутри всё горит и ноет одновременно.
Стыд, гнев, паника и дикое, животное облегчение от того, что вырвалась, – всё это смешивается в коктейль, от которого кружится голова и подкашиваются ноги.
Холодная, мокрая от росы трава обжигает ступни. Ветки хлещут по ногам, царапая кожу.
Сердце колотится так, что отдаётся в ушах гулом, ноги подкашиваются, но я заставляю себя бежать дальше.
Я мечусь, пытаясь сориентироваться в темноте.
– Николь! – раздаётся голос отца. – Что происходит?
Он стоит на краю освещённой дорожки, его фигура в тёмном костюме вырисовывается чётко на фоне огней ресторана.
– Пап! Боже, пап…
Ноги, наконец, подкашиваются, и я едва не оседаю на колени прямо в грязную землю.
Облегчение накатывает такой мощной, всесокрушающей волной, что на мгновение перекрывает даже ужас.
Всё. Всё закончилось. Папа здесь.
Он не позволит этому повториться. Слёзы текут ещё сильнее, но теперь от облегчения.
Я обнимаю себя за плечи, пытаясь унять эту предательскую дрожь, но это бесполезно.
– Кайсар… – я глотаю ком в горле, пытаясь говорить сквозь рыдания. Слова выходят рваными, путаными. – Он… Он полез ко мне… В беседке… И я…
Я жестом показываю на свои растрёпанные волосы, на порванное платье, на грязные, исцарапанные ноги.
Жду, что отец всё решит. Защитит меня, успокоит. Что этот кошмар, наконец, закончится.
Отец лишь кривит губы:
– И это оправдание тому, почему ты выглядишь как девка с окружной?
Кто мечтает грохнуть этого отца?...
Глава 47
Ответ отца не просто ранит. Он – выжигает. Я стою, застывшая в луже холодного света, и чувствую, как под ногами рушится последняя, хрупкая опора.
– Серьёзно?! – мой голос срывается на надломленный всхлип. – Ты… Боги… Пап, я же твоя дочь… А Кайсар пытался меня силой… И…
Я не могу договорить. Ком в горле размером с яблоко. Я дочь. Его кровь. Его плоть.
Разве это не должно что-то значить? Разве его первейшим инстинктом не должно быть – разорвать того, кто посмел тронуть его ребёнка?
– Прекрати истерику, Николь.
Отец не повышает тона. Он становится тише. И от этого – бесконечно холоднее.
Это убивает. Эта холодность уничтожает что-то во мне едва ли не так же окончательно, как попытка Кайсара должна была уничтожить моё тело.
Становится трудно дышать. Слёзы уже не льются ручьями – они замирают на щеках, царапая кожу.
– Я и не истерю, – едва проглатываю новые, подступающие рыдания. – Я думаю… Я… Я твоя дочь. Хочешь, чтобы меня журналисты увидели? Расписали, как дочь политика развлекается в беседке?
Я бью в последнее, что, как мне кажется, для него важно. В его репутацию. В его безупречный фасад.
Лицо отца меняется. Холодная маска трескается, уступая место чему-то другому. Его губы сжимаются в тонкую, белую ниточку.
– Я поговорю с Кайсаром, – цедит он наконец, и в этих словах слышен сдавленный, опасный гул. – Этого не повторится.
Вот и всё. Весь его «гнев». Весь его «защитный» инстинкт. «Поговорю». Не «я разорву его», не «он ответит», не «я тебя защищу». «Поговорю».
Как с деловым партнёром, который нарушил незначительный пункт договора.
Я не должна быть удивлена. Не должна! Я же знаю его. Знаю, что главное – это фасад. Порядок. Контроль. Дочь – часть этого фасада.
Но при этом… Почему же так убивает? Почему внутри что-то рвётся с таким мучительным, тихим треском?
– Я вызову водителя, – продолжает отец. – Он отвезёт тебя домой и…
– Нет, – я качаю головой. – Нет. Я не… Нет!
Возвращаться в тот дом? В ту золотую клетку, где стены, пропитанные его холодностью, будут давить сильнее, чем тело Кайсара?
После того как он только что показал, что я для него – лишь проблема в вечернем платье? Никогда.
– Николь. Ты сейчас…
Я не дослушиваю угрозы. Я просто разворачиваюсь и бросаюсь прочь. Бегу.
Ноги, босые и исцарапанные, шлёпают по мокрой траве, вязнут в грязи. Слёзы застилают глаза сплошной, горячей пеленой.