Девчонка дрожит в моих руках. Вся. Как будто её ломает. Как будто внутри идёт перелом, и я это чувствую кожей.
Её плечи содрогаются в рыданиях, и каждый этот вздрагивающий вздох будто бьёт меня в печень.
Разворачиваю Николь к себе лицом, замечаю её заплаканные глаза. И внутри всё рвёт на части.
Одной рукой удерживаю за талию, впечатывая в себя, второй – аккуратно, почти трепетно, обхватываю подбородок.
– Не плачь, – выдыхаю. Блядь. Ямин, сука, соберись. – Всё не так, как показалось.
Но она продолжает рыдать, отводя взгляд.
Я не умею успокаивать девушек. Не было у меня, сука, в жизни таких сцен.
Всегда было проще. Потрахались – разошлись. Хотела чего-то большего – её проблемы.
Но сейчас я держу в руках девчонку, от которой крышу сорвало, как только её увидел.
И меня, блядь, будто кислотой изнутри обливает. Чисто из-за того, что она плачет.
– Просто не трогай меня, – всхлипывает. – Не надо, я не хочу. Я не… Не…Пусти… Я не…
Николь судорожно втягивает воздух, подбородок мелко дрожит. Вся трясётся. Ресницы слиплись от слёз. На щеке чёрная размазанная тушь, будто след удара.
Дыхание сбито, руки сжаты в кулаки. И всё это – из-за меня?
Я ступорю. Не знаю, куда деть руки. Не знаю, что говорить.
Никогда, сука, не видел её в такой истерике. Никогда. Чтобы вот так трясло. Чтобы так смотрела испуганно.
– Я отпускаю, – произношу чётко каждое слово. – Слышишь? Не трогаю. Отпускаю. Только не драпай больше, ладно?
Медленно ослабляю хватку, поднимаю руки. Показываю – не трону.
Николь всхлипывает, делает шаг назад. Её трясёт. Косметика поплыла. Чёрные разводы под глазами, губы распухшие от укусов, платье дорогое – в разводах грязи, бок порван.
Я охуеваю. Стою и охуеваю. Что произошло?
Я не понимаю, но уже готов вмазать кому-то. Всем, блядь. Кто её тронул? Кто напугал так? Кто довёл до этого?
– Что с тобой случилось? – рычу.
– Это не твоё дело. Возвращайся к этой Еве и…
– Да блядь!
– Не кричи на меня! Не смей! Ты для меня никто и… Не трогай!
Она бьёт меня ладонью по груди. Слабый, жалкий удар, от которого не больно, но внутри всё обрывается.
Разумом понимаю, что она в истерике, что её психика на пределе, и каждое прикосновение сейчас для неё – триггер, боль, нарушение границ.
Но она, блядь, босиком.
И это нихера не нормально.
Мозг отключает все опции. Все разговоры, все попытки успокоить словами. Слова кончились.
Я наклоняюсь и, не дав ей опомниться, подхватываю её на руки. Одним движением.
Её тело на мгновение обмякает от шока, а потом снова напрягается, пытаясь сопротивляться.
– Не трогай! – взвизгивает, выгибается, пинается.
Чуть подбрасываю, перехватывая правой рукой под коленями. Поднимаю выше, прижимаю к себе.
Слышу, как бешено стучит её сердце. Или моё. Или и то, и другое вместе, в ебаном дуэте.
– Теперь ори, – разрешаю, глядя ей в лицо. – И проклинай. И ударить можешь.
– Пусти!
– Не-а. Нихуя. Орать на меня можно и так. А стоять босиком – не вариант. Заболеешь.
– Словно тебе не всё равно…
– Мне пиздец как не похуй.
Она трясётся у меня на руках. И вроде бы злится. И вроде бы боится. А глаза такие, что я сам под дерьмовый каток готов лечь, если хоть одна слеза ещё по щеке скатится.
Пиздец. Ну как ты, девочка, умеешь меня вот так? Как делаешь из меня не зверя, а ебаного растерянного мужика?
Я иду быстро. Тело её прижато ко мне, и я чувствую, как она дышит. Сбито, судорожно.
Ярость горит ровным синим пламенем где-то в глубине грудной клетки, отдаваясь металлическим привкусом на языке.
Это желание найти, вычислить и разобрать на молекулы того, кто довёл её до этого.
Я бы перегрыз глотку каждому, кто её хоть пальцем тронул. Кто слово сказал не так. Кто взглядом ранил.