Сука. Как будто ничего не было. Я делаю шаг вперёд. Она замечает. И… Отворачивается.
Просто берёт и, блядь, отворачивается. Как от пустого места.
Она делает вид, что меня не существует. Не просто игнорит – нет. Было бы проще, если бы она хотя бы раздражалась, хотя бы бросала в меня взгляд, полный злости.
Но она… Ровная. Холодная. Сука, идеальная в своём спокойствии.
Ходит с подругами, смеётся, что-то обсуждает, поправляет волосы, будто у неё, блядь, всё в жизни складывается как надо.
Ни намёка на истерику, ни тени сомнения, ни одного срыва, за который можно было бы зацепиться и сказать: «Ага. Всё-таки не всё так просто».
Нихуя.
Я стою у стены, наблюдаю за ней, и внутри медленно закипает то самое чувство, которое невозможно остановить.
Гнев кипит во мне без остановки. Медленно, тяжело, сдавливающе. Он выжигает внутренности, выкручивает их.
Пока всё не превращается в один сплошной комок ненависти.
И больше всего бесит даже не то, что она ушла. А то, как она это делает.
Как будто я – это ошибка, которую можно просто стереть. Как будто нас не было.
Сука.
Целый ебучий месяц я живу в этом состоянии. Жду подсказки или намёка.
Если бы ей нужна была помощь…
Если бы её кто-то давил. Если бы её реально загнали в угол. Если бы там был хоть один повод думать, что она не сама это решила…
Она бы сказала мне. Дохуя возможностей в универе. Вне его. Сама бы подошла. записку передала.
Любой, сука, намёк. Она умная девочка, она бы нашла возможность. Но нет – нихера.
Значит, не нужно было. Значит, не хотела. Значит, это её решение.
Одно дело – спасать из плена. И совсем другое – быть, нахуй, не выбранным.
Я отталкиваюсь от стены, делаю шаг вперёд, но останавливаюсь. Просто смотрю, как она проходит мимо, не поднимая глаз.
Ей нормально.
Ей, сука, нормально без меня.
Внутри что-то ломается с характерным, глухим треском. Потому что я начинаю понимать.
Она не в ловушке. Не под давлением. Не в страхе.
Она просто выбрала жить без меня.
И выглядит при этом счастливой. Она счастлива, блядь! Счастлива, обсуждая что-то с сестрой на переменах. Счастлива, смеясь с подругами.
Счастлива, когда какой-то еблан забирает её после учёбы.
Хочется подойти. Вытащить её из этой машины. Спросить, какого хуя происходит. Разбить этому еблану лицо, чтобы он вообще забыл, как к ней приближаться.
В груди жжёт так, будто туда залили кислоту. Осколки ярости впиваются в кожу, вспарывая её.
Первый месяц заканчивается. И я признаю правду. Тупорылую, адскую правду.
Меня выбросили. Просто взяли и кинули. Как ненужное.
На второй месяц Барс вытягивает меня из каждого бойцовского клуба, где я ломаю всех в мясо. Или сам ломаюсь.
Если раньше во мне хоть что-то было – контроль, расчёт, понимание, где остановиться – то сейчас всё это слетает к хуям.
Остаётся только одно: движение вперёд и удар. Ещё удар. И ещё.
Барс потом шутит, что я начал жить по принципу «пока не вырубят – не остановлюсь». Только это, блядь, не шутка.
Он вытаскивает меня из каждого бойцовского клуба, куда я лезу, как на работу.
Подпольные залы, прокуренные подвалы, арены, где свет режет глаза, а кровь на полу уже никого не смущает – я там везде.
И везде одно и то же. Я выхожу в круг. Смотрю на противника. И мне вообще похуй, кто он. Сколько весит. Как дерётся.
Я бью так, как будто этим можно что-то исправить. Как будто боль можно выбить наружу.
Только она не выбивается. Она, сука, наоборот, растёт.
Иногда меня вытаскивают с ринга, когда я уже плохо соображаю, где нахожусь.
Иногда – когда я стою на ногах, но не чувствую ни рук, ни лица, ни половины тела.
Барс матерится, тянет меня за плечо, суёт воду, орёт что-то в ухо.
– Ты, блядь, сдохнуть решил?!
А я просто смотрю на него и не понимаю, в чём проблема. Потому что в этот момент боль – это единственное, что держит меня здесь.