– Но отец…
– Никогда не узнает. Давай, хоть один день дай себе волю.
Я прикусываю губу. Сильно, чтобы отвлечься от собственных мыслей. Да я уже давала себе поблажку. Один-единственный раз. Один.
И чем всё закончилось? Ямином! Его руками на моём теле. Его ухмылкой. Его пальцем, проводящим по…
Ох, заткнись! Просто заткнись, мозг!
Но слова Кристины вибрируют внутри, как нота на тонкой струне. Они оплетают, как леска. Обвивают горло, душат. Обещают что-то интересное.
И это зудит, роится, разрастается по телу, не давая шанса на побег.
– Ладно, – вздыхаю. – Но если это что-то ужасное…
– Ты будешь бурчать и читать нотации! – кивает она слишком активно. – Как обычно. Знаю-знаю. Уже готовлюсь к нравоучениям, сестричка.
Её пальцы хватают меня за запястье. Крис тут же направляется в сторону, и я следую за ней.
Замечаю, что некоторые ребята с курилки тоже идут за нами. Переговариваются, смеются, у кого-то на плече спортивная сумка.
Это что – точка сбора была? Здесь ждут друзей, а после все идут… Куда?
Крис двигается быстро, решительно, будто у неё уже всё расписано до последней минуты.
Я едва поспеваю за ней, семеня по осенним тротуарам университета, усыпанным сухими, чуть хрустящими листьями.
Я замечаю, что мы направляемся подальше от учебных корпусов. Дальше – только общежития.
– Ты меня к кому-то в комнату тащишь? – хмурюсь я. – Но у нас же только перемена. Ещё пара через минут тридцать.
– Пропустишь, – отмахивается она. – Не умрёшь. Жизнь ярче, когда нарушаешь правила.
– Мы так не договаривались.
– Договаривались, что ты хотя бы раз дашь себе волю. Вот и расслабься. Ты же у нас идеал на ножках: отличница, активистка, мисс Пример. От одного пропуска мир не рухнет.
И вот тут мне всё не нравится. Абсолютно всё. Каждое слово. Каждый шаг. Это не просто нарушение распорядка – это вызов всей системе, на которой держится моя стабильность.
Отец бы меня убил. В переносном смысле. Или не совсем в переносном.
Но я молчу. Не хочу спорить. Ведь в словах сестры действительно есть рациональное зерно.
И вдруг я замечаю, что мы обходим общежитие. Не заходим внутрь, не направляемся к лестнице, а петляем дальше – туда, где за корпусом тренажёрный зал.
Ну, «зал» – громко сказано. Скорее склеп с железяками. Тренажёры там такие, что по ним можно изучать историю развития фитнеса в нашей стране.
Многие из студентов используют это чудо вместо физры. Особенно парни, но и девочки тоже.
Только я знаю, что сестра занимается гимнастикой. И точно туда не ходит. Да и я там не бываю.
У меня чирлидинг. У нас свои часы, свои репетиции, своё адское веселье с элементами акробатики.
Мы заходим в тренажёрный зал, и я, как всегда, морщусь. Университетское помещение выглядит, как будто оно застряло в начале нулевых: облезлые гантели, тренажёры с облупившейся краской. Воздух пахнет железом, потом и дешёвым дезодорантом.
Крис идёт уверенно, будто у неё тут персональный тур. Мне это не нравится. Вообще.
Она не просто знает дорогу – она скользит между тренажёрами, словно делала это сотню раз.
Я же плетусь следом, и в груди всё сильнее сжимается. Словно внутри поселился мохнатый комок. И он нервно ёрзает.
Крис толкает дверь с табличкой «Подсобное помещение». А за ней… Лестница вниз.
– Если ты хочешь меня убить, то я буду сопротивляться, – бурчу, пока мы спускаемся в темноту.
– О, не переживай, я достаточно тру-крайма смотрю, чтобы быть идеальным маньяком, – подмигивает она. – Но мы уже пришли.
Шаги гулко отдаются в узком бетонном колодце, и всё моё тело сигналит тревогу. Зачем я сюда пошла? Зачем, черт возьми, я в это вляпалась?
Крис подходит к железной двери и стучит. Не просто так – она выбивает какой-то странный ритм. Раз-два-пауза-раз. Будто по коду.
И, о господи. Дверь открывает угрюмый парень, очень крупный и очень недобрый.